Мара откинулась на вышитые подушки и опять закрыла лицо душистым веером. Она многое бы отдала, чтобы перенестись сейчас в свое имение, в открытые луга, вдохнуть благоухание свежих трав и полевых цветов. Но вот и дымные улицы остались позади. Их сменили кварталы побогаче, облюбованные ткачами, плотниками, гончарами, кружевницами, корзинщиками. Кое где попадались ювелирные мастерские, которые можно было узнать по вооруженной охране у входа, а также парфюмерные лавки, куда захаживали нарумяненные женщины из Круга Зыбкой Жизни.

Солнце стояло в зените. Мару клонило в сон. Она благословляла судьбу, что выбралась наконец за пределы Сулан Ку. Теперь можно было немного подремать, но кто то из носильщиков, как назло, захромал. При каждом шаге Мару подбрасывало на подушках, и она сделала знак остановиться.

Люджан кивнул солдату, и тот произвел осмотр носильщиков. Действительно, один из них сильно поранил ногу, но, как повелевало его подчиненное положение и цуранское понимание чести, шел вперед, едва не теряя сознание от боли.

До имения оставалось еще более часа пути. Мидкемийцы, как назло, не умолкали; эта гнусавая, нечленораздельная трескотня могла кого угодно довести до белого каления. Их болтливость раздражала Мару едва ли не сильнее, чем вынужденное промедление.

Она подозвала Люджана:

– Прикажи рыжему варвару заменить носильщика.

Этот раб, похоже, был главным возмутителем спокойствия. У Мары, наглотавшейся трущобного зловония, немилосердно разболелась голова; нужно было во что бы то ни стало заставить рабов замолчать.

Воины немедленно вытолкнули рыжего вперед. Лысый здоровяк попытался было загородить друга, однако его отшвырнули в сторону. Он не устоял на ногах, но продолжал что то выкрикивать; тогда рыжеволосый невольник успокоил его кивком и остановился у переднего левого шеста. Голубые глаза с интересом взирали на изящно одетую правительницу.

– Не сюда! – взорвался Люджан, вызвал вперед носильщика, стоявшего сзади, а варвара отправил на его место.

Прямо за спиной рыжего смутьяна тут же возник солдат с мечом наголо.

– Немедленно к дому, – бросила Мара, и носильщики присели, чтобы поднять паланкин.

Первые же шаги повергли ее в панику. Мидкемиец был на голову выше других; стоило ему выпрямиться, как паланкин накренился вперед. Мара начала сползать по шелковым подушкам. Если бы не стремительная реакция Люджана, который наотмашь ударил великана, чтобы тот держался вровень с остальными, правительница просто напросто вывалилась бы из паланкина на виду у всех. Мидкемийцу пришлось сгорбиться и ссутулить плечи, отчего его кудрявая голова оказалась почти у самого полога.

– Этого еще не хватало! – возмутилась Мара.

– Представляю, как потирал бы руки Десио Минванаби, узнай он, что рабы уронили госпожу, – в первый раз улыбнулся Люджан, а потом предложил:

– Что, если одеть этих варваров как домашних слуг да отправить в подарок семейству Минванаби? Они успеют изрядно напакостить Десио, пока его первый советник прикажет их повесить.

Но Маре было не до шуток. Она поправила платье и вытащила из прически сбившиеся гребни. Все это время варвар не сводил с нее глаз. Через некоторое время он склонил голову набок, улыбнулся открытой улыбкой и заговорил на ломаном цурани.

Люджан обрушил на него поток брани:

– Пес! Презренный раб! На колени!

При этих словах один из воинов перехватил шест паланкина, а двое других скрутили невольника и бросили его в дорожную пыль. Их сильные руки пригвоздили его плечи к земле, но он все равно пытался что то сказать, и тогда воин наступил ему на затылок.

– Как ты смеешь заговаривать с властительницей Акомы, грязный раб?! – выходил из себя Люджан.