|
– Рука не болит? – спросил Кевин.
Аракаси покосился на руку в лубке и кивнул:
– Конечно болит. – Он бросил взгляд на дверь. – Утро уже почти наступило. Если они собираются еще разок попытать счастья, их следует ждать очень скоро.
Кевин с трудом поднялся на ноги. Он выронил бы меч, если бы не опасение, что при этом поранит собственные колени. Смертельно усталый, все еще не сумевший преодолеть дрожь от пережитого напряжения, он нетвердой походкой дошагал до того места, где Мара, опустившись на колени, пыталась оказать помощь раненому военачальнику Хоппары. Когда приблизился Кевин, она подняла глаза. В свете единственной лампы, которая еще горела, она казалась болезненно худенькой, а ее глаза – слишком большими на бледном лице. Пальцы у нее были содраны в кровь.
– Ты… не ранена? – спросил Кевин.
Она покачала головой и попыталась встать.
– Так много… потерь, – сказала она наконец.
Каким то образом Кевину удалось совладать с желанием протянуть руку и поднять ее на ноги.
– Не позволяй никому услышать тебя, любимая. Они под барабанный бой изгонят тебя из Совета за нецуранский образ мыслей.
Мара была слишком обессилена, чтобы изобразить хотя бы подобие улыбки.
– Здесь для тебя небезопасно, – добавил он. – Мы пришлем кого нибудь из слуг, чтобы он позаботился об офицере Хоппары.
– Слишком поздно, – ответила она, уткнувшись лбом в грудь возлюбленного.
Кевин взглянул вниз и увидел, что военачальник Ксакатекаса уже не дышит. От спокойной силы и уверенности прирожденного вожака, которые удерживали людей в тяжелых переходах сквозь обжигающие пески Цубара, теперь осталось лишь воспоминание.
– Боги!.. – с сожалением воскликнул Кевин. – Он был великий воин!
Кевин проводил свою госпожу обратно в маленькую комнату, которая оказалась наиболее подходящей для обороны. Там Люджан с двумя воинами и всей оставшейся домашней прислугой пытались убрать валяющиеся на полу трупы. Верных солдат, павших в битве, уносили в другую комнату в ожидании подходящего времени для почетного сожжения; трупы в черных доспехах не удостаивались подобного обращения: их пинали ногами, выпихивали или перекатывали в сторону наружной перегородки, а затем сбрасывали в сад.
Мара прильнула к Кевину со словами:
– По моему, зловоние этой комнаты будет преследовать меня вечно.
Кевин неловко погладил ее по волосам:
– Смрад поля боя нелегко забыть.
Со стороны входной двери донесся грохот.
– Лашима! Они не унимаются!.. – выкрикнул Хоппара.
На этот раз у него в голосе прозвучало отчаяние. Властитель Илиандо сгорбился, опершись на свой меч и хрипло дыша. Люджан знаком приказал двум солдатам занять позицию близ госпожи. Затем военачальник Акомы рванулся на галерею; Кевин бросился за ним. В их отряде уже не оставалось достаточного количества боеспособных защитников, чтобы он мог позволить себе неотлучно находиться при Маре. Едва его объял сумрак галереи, послышался бархатно мягкий голос:
– Не беспокойся за нее. Просто сражайся так, как ты способен, Кевин из Занна.
Варвар успел лишь кивнуть через плечо затаившемуся в темноте Аракаси: двое черных воинов уже прорывались через баррикаду, торопливо возведенную в прихожей солдатами Ксакатекаса; других пока еще задерживала груда обломков, наваленных в соседнем дверном проеме.
Думать не было времени; теперь все решали доли мгновения. Первый же удар металлического клинка Кевина отсек нападающему руку, но место упавшего тотчас занял другой. Натиск атаки не ослабевал. Удар сплеча, шаг назад, снова удар… сказывалась давняя боевая выучка Кевина. Он ощущал, что рядом Люджан и еще. кто то, монотонно выкрикивающий проклятия. Но потом воины у боковой двери пробились через ненадежный барьер, и защитникам пришлось совсем туго. |