Ее офицеры отвернулись с выражением полнейшей безучастности на лицах: им не подобало быть свидетелями постыдной слабости, которой поддалась властительница. Тот, кто бодрствовал на подушках, тактично встал, собираясь удалиться.

Взглянув на него сквозь слезы, Мара узнала Джайкена.

– Останься, – сказала она дрожащим голосом. – Вы все останьтесь. Я не хочу быть здесь одна.

Еще очень долго горели лампы, пока она сидела, на руках качая сына.

***

Глубокой ночью, после того как Кевина уложили на циновку рядом с Айяки, Мара приказала потушить светильники. Она отпустила Кейока, Джайкена и Люджана для давно заслуженного отдыха и под защитой воинов, несущих посменный караул на всех подступах к дому, оставшиеся до утра часы провела в молчаливом бдении возле своих любимых. Оглядываясь мысленно назад, Мара с горечью сознавала, что собственный эгоизм едва не привел ее к гибели. Ее дерзкие притязания на пост предводителя – пусть даже увенчавшиеся успехом – теперь казались верхом недомыслия.

Мара не раздевалась для отдыха, хотя лекарь, несколько раз заходивший проведать двух своих подопечных, упрашивал ее принять сонное снадобье. Вина тяжким грузом лежала на сердце, и слишком многие мысли теснились в голове. На рассвете Мара собралась с духом, решительно поднялась с подушек и покинула комнату. Словно бездомный щенок, одна, провожаемая лишь взглядами часовых, она шла по затемненным коридорам к детской – туда, где на почетных похоронных носилках лежало тело женщины, которая вырастила и выпестовала ее.

Окровавленные одежды Накойи заменили на облачение из дорогих шелков с каймой зеленого цвета Акомы. Старые морщинистые руки мирно покоились по бокам. Мягкие кожаные перчатки скрывали страшные рубцы, оставленные шнуром убийцы. Нож, который убил ее, лежал на груди: этот символ должен был послужить для Туракаму свидетельством, что она умерла смертью воина. Никогда прежде, даже во сне, ее лицо в обрамлении серебристо белых волос не казалось таким безмятежным. Заботы и ломота в костях, равно как и шпильки, которые никогда не держались как следует, теперь уже не могли причинить ей беспокойство. Годы ее верной службы остались позади.

Мара почувствовала, как слезы снова обожгли глаза.

– Мать моего сердца, – прошептала она, опустившись на подушки рядом с умершей. Она подняла холодную сухонькую руку и несколько мгновений безмолвствовала, а потом, совладав с собой, заговорила тихо, но твердо:

– Накойя, знай, твое имя будут почитать наравне с предками Акомы, и твой прах развеют внутри священной рощи вокруг натами. Знай, что кровь, которую ты сегодня пролила, была кровью Акомы и что ты принадлежишь семье и роду…

Здесь Мара остановилась: у нее перехватило дыхание. Она подняла голову и вгляделась куда то в даль. Тусклый свет пробивался через стенные перегородки, но утренний туман еще скрывал окрестности.

– Мать моего сердца, – продолжила она с предательской дрожью в голосе. – Я не послушала тебя. Я была эгоистична, самонадеянна и легкомысленна. Из за моего безрассудства боги забрали твою жизнь. Но поверь: я еще могу научиться. Твоя мудрость осталась жить у меня в сердце, и утром, когда твой прах будет препоручен богам, я клятвой скреплю обещание, которое даю тебе: я отошлю варвара Кевина, напишу договор о помолвке, отправлю его властителю Шиндзаваи и начну с ним переговоры о заключении брака с Хокану. Все это я непременно сделаю, прежде чем закончится сезон, моя мудрая наставница. И до конца моих дней я буду горевать и раскаиваться, что не захотела прислушаться к тебе, когда ты была рядом.

Мара осторожно положила безжизненную руку на носилки.

– Я еще не сказала главного, что должна была сказать, Накойя: я тебя очень любила, мать моего сердца, – с силой закончила она. – И благодарю тебя за жизнь моего сына.