Песка, правда, было совсем немного, и весь его словно кто-то размазал огромной лопаткой по выщербленному от времени каменному плато. Тут и там вверх вырастали закругленные со всех сторон, явно обласканные волнами скалы, которые местами походили на самый настоящий лес. Порой взгляд цеплялся за беспорядочные нагромождения камней, в щелях между которыми что-то поблескивало. Однако в целом плато просматривалось достаточно хорошо, поэтому довольно скоро я заметил огромную черную полосу, протянувшуюся от края и до края и, кажется, убегающую далеко за горизонт.

Полнясь нехорошими подозрениями, я вскарабкался на ближайшую каменюку и, покрутив головой, помрачнел — это оказался разлом… здоровенное, тянущееся из ниоткуда в никуда широченное ущелье. И что-то мне подсказывало, что я нашел тот самый разлом, из которого в наш мир лезла всякая гадость.

«Гадость» я, кстати, тоже увидел — она оказалась похожей на поднимающиеся со дна ущелья воздушные пузыри. Черные, маслянистые, с неровными очертаниями, они тут и там взлетали над разломом. На какое-то время будто зависали в воздухе, а потом падали на плато и разбрызгивали вокруг себя такую же черную жижу.

Причем жижа была непростой. Вместо того чтобы растечься в самую обычную лужу, эта дрянь довольно шустро собиралась в небольшие шарики или, наоборот, ленточки, после чего стремительно пряталась по щелям и забивалась во всевозможные норы, отчего казалось, что камни возле разлома сплошь вымазаны дегтем.

Иногда, правда, щели оказывались забиты так плотно, что новым каплям некуда было деваться. И вот тогда они начинали суматошно бегать по плато, тыкаться во все возможные щели. Оттуда в них выстреливали длинными щупальцами успевшие спрятаться раньше соседи, нередко случалась короткая схватки, после бездомный «шарик» или вливался в щель, или же, слегка потеряв в массе, катился дальше, продолжая старательно искать укрытие.

Некоторое время за ним понаблюдав, я пришел к выводу, что если они и неживые, но в определенной степени способны соображать. Более того, они менялись! Иногда сливались в более крупные образования, а иногда у них появлялись даже какие-то подобия конечностей! Однако такого странного, а порой и жуткого вида, что даже мне становилось не по себе.

В какой-то момент я все-таки понял, что именно меня во все этом смутило — те существа, которых порождал разлом, словно пытались повторить существующие в нашем мире формы жизни. Однако, будучи неспособными понять законы, по которым боги их создавали, «капли» лепили из себя все подряд, порой совмещая несовместимое и сочетая знакомые нам формы самым причудливым образом.

Я видел щупальце осьминога, выросшее на спине у некоего подобия придонной креветки. Видел зубастую рыбью голову, торчащую из хвоста плоской, словно приплющенной камнем змеюки. Видел трехногое нечто с одним глазом и четырьмя ртами, расположенными прямо на лапах. Длиннолапую криворогую «колбасу», похожую на морского ежа и водоросль одновременно…

Все это выглядело как неумелая попытка сотворить нечто новое. Как эксперимент или же подопытные образцы в лаборатории сумасшедшего ученого, который, чудом однажды создав что-то хорошее, вдруг напрочь позабыл, как это сделано, как выглядит и по какому принципу работает. А теперь пытался составить отдельные части живых существ наугад, упорно сочетал несочетаемое и при этом действовал вопреки всем законам и правилам, которые по непонятной причине тоже испарились из его дырявой головы.

Еще я заметил, что в те щели, где что-то посверкивало, порожденные разломом твари пытались залезть особенно усердно. Порой мне казалось, они их даже вынюхивали, а если вдруг находили, то прямо-таки ввинчивались внутрь, словно там их ждала славная добыча.

Искорки после этого быстро гасли, отчего на плато становилось на одну миллионную частичку темнее.