Когда настал момент, я была готова и тронулась с места. Видимость была ограничена носом и кормой, на челноке — всего две соединенные проводами камеры. По мере того как «Справедливость Торена» уменьшалась в размерах на кормовом мониторе, меня стала захлестывать паника, которую до тех пор почти удавалось сдерживать. Что же я делаю? Куда направляюсь? Что могу сделать — в одиночку, с одним-единственным телом, оглохшая, и ослепшая, и отсеченная? Зачем бросать вызов Анаандер Мианнаи, которая сотворила меня, которая владела мной, которая неизмеримо могущественнее, чем я когда-либо могла стать?

Я сделала вдох. Я вернусь в Радч. Я в конце концов вернусь на «Справедливость Торена», пусть даже на последние мгновения своей жизни. А мои слепота и глухота к делу не относятся. Важно только мое задание. Делать нечего, кроме как сидеть в кресле пилота и наблюдать за тем, как «Справедливость Торена» становится все меньше и уплывает все дальше. Подумай о другой песне.

Если я сделала все как надо, то, по хронометру, «Справедливость Торена» исчезнет с экрана моего монитора через четыре минуты и тридцать две секунды. Я смотрела и вела отсчет, стараясь не думать больше ни о чем.

Кормовой монитор ярко вспыхнул сине-белым, и у меня перехватило дыхание. Когда экран очистился, я не увидела ничего, кроме черноты — и звезд. Я вышла из моего самодельного шлюза.

Я вышла раньше — на четыре с лишним минуты. И что это была за вспышка? Я должна была увидеть только, как корабль исчез и внезапно появились звезды.

Мианнаи не попыталась захватить центральный доступ или объединить силы с офицерами на верхних палубах. В тот миг, когда она осознала, что я уже сдалась ее врагу, она, должно быть, решила предпринять самые отчаянные действия. Она и те компоненты Вар, которые ей подчинились, захватили мои двигатели и пробили тепловой щит. Как мне удалось удрать, а не испариться вместе с остальным кораблем, я не поняла, но вспышка была там, а я — по-прежнему здесь.

«Справедливость Торена» вместе со всеми, кто был на борту, исчезла. Я оказалась не там, где должна быть, а невообразимо далеко от пространства Радча или вообще человеческих планет. Всякая возможность воссоединиться с собой пропала. Капитан мертва. Все мои офицеры мертвы. Грядет гражданская война.

Я застрелила лейтенанта Оун.

Все пошло прахом.

ГЛАВА 17

К счастью для себя, я вышла из шлюзового пространства в совершенной глухомани, в системе далеко за пределами пространства Радча, в которой были только горнорудные базы и поселения сильно видоизмененных людей. По радчаайским стандартам это уже не люди: шесть или восемь конечностей (и без всяких гарантий, что какие-нибудь из них — это ноги), кожа и легкие, приспособленные к безвоздушному пространству, мозги так нафаршированы имплантатами и проводкой, что возникает вопрос: не мыслящие ли это машины с биологическим интерфейсом?

Для них оставалось загадкой, как можно выбрать для себя такую примитивную форму, в которой, как я знала, рождалось большинство людей. Но они высоко ценили свое уединение, и их общество придерживалось принципа: за рядом исключений (в большинстве которых они не признались бы) не просить у человека ничего такого, что он не готов отдать добровольно. Они смотрели на меня с замешательством и легким презрением и обращались как с заблудившимся ребенком, за которым могут и присмотреть, пока его не найдут родители, но на самом деле не несут за него ответственности. Если кто-то из них и догадался о моем происхождении — а наверняка так оно и было, одного челнока вполне достаточно, — об этом не говорили, и никто не требовал у меня никаких ответов, они считали такое поведение чудовищно грубым.