Али ибн Абу

Петербург

26 июня 1734 года

Елизавета Петровна в который раз, может быть и в сотый, перечитывала вирш, что был передан ей гвардейским капитаном Норовым. Она даже не могла предполагать, что таким образом можно слагать слова. А ещё от этих строк веяло искренностью, любовью. Веяло волшебством от каждой строки.

Молодая женщина не могла представить, что в столь грозном, воинственного вида мужчине могут быть подобные тонкие чувства. От всего этого веяло чем-то французским, таким желанным, таким великолепным.

— И он предстал перед тобой обнажённым? — уже в раз десятый цесаревна выпытывала у своей служанки подробности ее встречи с Норовым.

— Да, ваше высочество, и явил в себе бога греческого — Аполлона и Зевса в одном лике, — в очередной раз, но всё с тем же придыханием рассказывала Матрёна.

— Я хочу его видеть! Я хочу высказать этому наглецу… — Елизавета не находила слов, её переполняли эмоции.

В один миг в ней просыпалась дочь Великого Петра, и тогда женщина недоумевала, почему этот мужчина, этот гвардеец Норов, ещё не у её ног и не молит цесаревну о взгляде, о единственном прикосновении. И тут же сознание Елизаветы захватывало ее женское естество. И тогда молодая женщина недоумевала, почему её ступни, икры… выше, выше… до сих пор не взмокли от поцелуев покорённого сильного мужчины. Почему он не с ней?

— Матрёна, устрой нашу встречу! Тайно, где мы были бы лишь вдвоём! — стараясь говорить повелительным голосом, произнесла Елизавета Петровна.

Она с детства была приучена к тому, что достаточно лишь повелеть, поручить кому-то дело, как это оно должно обязательно сладиться. Дочь Петра Великого, даже находясь в таком унизительном положении, которое нынче имеет, когда она приживалка при дворе тетки, не растратила своей властности.

Матрёна, конечно же, поклонилась, приняла волю цесаревны к исполнению. И даже постаралась не показывать своего растерянного состояния. Она-то видела этого мужчину, она его чувствовала, понимала, что может быть, только сама Елизавета Петровна, если подойдёт к нему и потребует встречи, — только в этом случае и получится Александра Норова склонить к уединению с цесаревной. Гвардеец казался Матрене сильным, непокорным.

Служанка ушла, а цесаревна, подложив под свои коленки мягкую подушку, плюхнулась у Красного угла и стала молиться. Вновь греховные мысли посетили голову молодой женщины. Вновь она жаждала греха. И когда же Господь наставит её на путь истины? Но, ничего, не в первый раз подобное. Отмолит грех, примет епитимью от своего духовника, пожертвует в храм сто рублей. Ну а если нагрешит так, как Елизавета рисует в своей фантазии… Тысячу рублей. Правда тогда придется вновь попросить денег у тетушки. Но для такого дела, как прощение грехов, можно в лишний раз унизиться и сходить на поклон к императрице.

— Когда уже бал? Может на нем удастся встретиться…

* * *

— Хех! — мой кулак встретился с челюстью трактирщика.

Что-то хрустнуло, но мысли о том, что я переборщил, не было. Ничего, недельку-другую кашу поест! И когда будет вновь на меня доносы писать, так хоть проговаривать текст не сможет. Впрочем… А не сломать ли еще ему руку, чтобы писать хотя бы какое-то время не мог?

— Господин! Прошу вас, господин! Не бейте отца! — на моей руке повисла Марта.

Я посмотрел на девушку. И как же так получается? Она нравиться мне, она любит меня. А вот сейчас чужие глаза я вижу в Марте. Родственные чувства оказались сильнее? А ведь намекала, что готова была со мной хоть бы и сбежать, куда глаза глядят. А теперь эти глаза глядят, как на врага народа.

— Он шпионил за мной! — прорычал я, но повисшую девушку не сдёрнул. — Он написал на меня три доноса!

— Господин Норов, но что же он мог сделать, если ему приказали? — сквозь слёзы говорила Марта.