Но я не стал ничего из этого говорить.

— Поверите ли вы мне, ваше превосходительство, если скажу, что служу я только Отечеству и государыне нашей?

Ушаков хмыкнул. Он явно посчитал, что за красивыми словами я просто не хочу выдавать своего патрона.

— Александр Лукич, в моей воле обвинить вас в убийстве медика. Не скажете ли, отчего я могу этого не сделать? — после некоторой паузы спросил Андрей Иванович.

Вообще, он грамотно подходит к делу. Ушаков сейчас вынуждает меня самостоятельно сделать какое-то предложение, будто бы я сам соглашусь работать на него, если понадобится, так и шпионить, участвовать в грязных делах, которые всенепременно должны сопутствовать службе в Тайной канцелярии.

— Вы ждёте от меня, что я ныне же скажу, что готов служить вам? Так готов был делать это и ранее. Токмо ежели вы стоите охранителем Отечества нашего и Российского престола. А что до записки той, где написано, что умышляет ваш пасынок крамолу… Так нет ее. Зачем же она, коли у нас с вами согласие. Не стану я и просить тех, кто был бы рад меня облагодетельствовать своей заботой, кто у трона стоит, — сказал я, изучая реакцию Ушакова.

Андрей Иванович смотрел на меня пристально, хотя того тигриного взгляда, который был способен прожигать стены, уже не было. Он изучал меня, а я будто бы проходил собеседование о приёме на работу.

— В знак моего безмерного уважения к вам, я бы мог даже сказать, кто меня предупредил и почему от меня не прозвучал выстрел. Вы же лишь перестраховывались, когда поставили своих людей со штуцером. Это я должен был стрелять в Лестока.

— И кто же? — спросил Андрей Иванович Ушаков, как мне показалось, проявляя интерес.

— Андрей Иванович Остерман, — чуть подумав, сказал я.

Установилась пауза. Глава Тайной канцелярии вновь размышлял. И это уже было признаком того, что он не только умный человек, но и способен к компромиссам. Можно было подумать, что Ушаков умеет разговаривать только с людьми, которые висят на дыбе, и их кожа уже немного подпорчена каленым железом.

Как видно — нет. Андрей Иванович способен на диалог и на принятие сложных и взвешенных решений. Поэтому я ни словом, ни видом не мешал думать сидящему напротив человеку.

— Вы будете сообщать мне о всех своих делах! — спустя минут десять сказал Ушаков.

— Позволю себе возразить, ваше превосходительство, но о всех своих делах сообщать вам не стану. А вот помогать… — я сделал паузу, ожидая, что сейчас Андрей Иванович взорвётся гневом, но он был весь во внимании. — У меня есть список предполагаемых французских шпионов. Думаю, что и у вас что-то имеется на них. К примеру, господин Андриан де Брельи.

— Сие и годно. Но вы не можете дальше быть между всеми огнями. То, что вы не подчинились графу Бирону, то, скорее, не ваша заслуга, а его упущение. Остерман начал вас окручивать своей паутиной, и вы уже ему должны быть обязаны. Господин фельдмаршал Миних… Может быть, в большей степени вы всё-таки его человек. Но меня все же удивляет то, что вы знаете расстановку сил при дворе.

Ушаков ещё хотел что-то сказать, но в дверь постучали.

— Входи! — по-хозяйски повелел Андрей Иванович.

В комнату вошёл тот мужик, что грозил мне шпагой при входе в трактир, и за шкирки, будто малого ребёнка, он тащил коротышку. Скорее, это был даже не карлик, а просто крайне невысокий человек мужеского пола. Но тоже с отклонениями во внешности. Тут и шрам на лице и что-то с кистью левой руки, или с тем, что должно быть ею.

— Что у вас? — спросил Андрей Иванович.

— Вот, ваше превосходительство, — сказал служащий Тайной канцелярии и протянул бумагу Ушакову.