А вот тренировка прошла на удивление хорошо. Мне удалось взбодриться, показать несколько хитрых приёмов работы с фузеей с примкнутым штыком. Даже пострелять удалось. Удивительно, но мне не удалось раздобыть дополнительно порох и свинец, ни поручику Саватееву это было не по силам, а умудрился снабдить роту всем для стрельбы поручик Подобайлов.

Есть же у малороссов природная хитринка. Как говорил ещё мой отец из прошлой жизни: «Когда хохол родился, еврей перекрестился». Имелось в виду, что даже еврею, который чаще всего отличался коммерческой хваткой, не удастся обмануть хитрого малоросса.

Обедать всем офицерским составом после трехчасовой тренировки и отправки двух плутонгов на патрулирование улиц, мы отправились в трактир неподалёку. Получился такой себе «корпоратив на минималках». Даже позволили себе по стакану вина выпить.

Всё это время за обедом я наблюдал исключительно за Даниловым. Всё равно в его поведении была какая-то жеманность, что-то он у себя внутри старался заглушить, подавить. И, когда прозвучал тост за здоровье Анны Иоанновны, он выпил первым.

Вот только та улыбка, которую Антон Иванович попытался изобразить на своём лице, больше была похожа на оскал. Однако попытки разговорить Данилова ни к чему не привели. Мои же подозрения остаются только моими. И, может быть, стоило к ним относиться намного серьёзнее, но уже в скором времени мы отправляемся сначала в Москву, потом в Нижний Новгород, Казань, ну и дальше по Волге в сторону башкирских земель. А там все должно быть проще для Данилова, подальше от двора и тех гвардейцев, на которых он зуб свой точит.

Обед рисковал перетечь в ужин, или даже в ночную гулянку. Очень даже душевно сидели, мне даже петь захотелось, или стихи почитать. Но… Нет.

— Прошу простить меня, господа, но вынужден вас покинуть. Ещё есть ряд неотложных дел, — сказал я и кивнул Кашину, который обедал за другим столом.

Ходить без охраны теперь я не хотел. Так что Кашин и ещё пятеро моих бойцов направились в сторону Летнего дворца.

Весь Петербург знал, что в скором времени состоится большой приём-бал. И было немало людей, прохаживающихся или даже в наглую разглядывающих, как украшают Летний сад и выстраивают деревянные триумфальные арки. Так что приходилось чуть ли не пихаться плечами, чтобы сообщить дежурившему офицеру Семёновского полка, что я просил бы встречи с графом Бироном.

Я чинно представился офицеру, и он меня узнал. Нет, не по внешности, а по тому информационному шлейфу, что уже тянется за мной.

— Господин Норов, позволите ли задать вам вопрос? — когда во дворец уже был направлен с моей просьбой офицер более младшего чина, спросил меня поручик-семёновец. — Говорят, что это вы господина Лестока приголубили.

— Господин поручик, — улыбнулся я. — Ну, ежели так оно и было, разве стал бы я о том говорить? А если… то по превеликой тайне, как офицер-гвардеец иному офицеру-гвардейцу… Иоганн Лесток был французским шпионом. Так и обхаживал двор её величества, кабы умыслить крамолу какую.

Лицо офицера наполнилось патриотическим гневом. Он даже направил руку к эфесу своей шпаги, демонстрируя безусловный рефлекс. И такая реакция мне была и понятна и приятна. Рад видеть, что в гвардии не только я за Отечество радею.

Пусть средства массовой информации в это время развиты практически никак, но Петербургские ведомости в последнее время исправно писали о том, какие французы всё-таки плохие, что они хотят погубить Россию, строят против неё козни, науськивают соседей, чтобы они спокойную Российскую империю вынуждали действовать.

— И по делом ему! Экая дрянь… Прошу простить меня, господин Норов, — повинился за всплеск эмоций офицер Семёновского гвардейского полка.

— Не винитесь. Я полностью согласен с вами.