А потом попросила Успенского… Не слышали? Ну что вы, знаменитый анималист. Премий у него полный шкаф на студии. Он как раз заканчивал проект с англичанами — все комедии Шекспира. Очень красиво снял. Так вот я попросила Успенского — а дайте мне попробовать, хотя бы один эпизод.

Ну как вам сказать, это то же самое, если бы я пришла к Ельцину и сказала — дай порулить. Даже еще страшнее. На меня вокруг так посмотрели. Да что там, хохот стоял — на улице слышно было.

А Успенский почесал в затылке. Он вообще все время чешется, у него аллергия, что ли, или на нервной почве. Ужасно больной человек. Он почесался и говорит:

— Позвони мне вечером домой.

Мне-то уже все ясно. И честно говоря, наплевать было. С ним я запросто.

Ну, позвонила, а там жена. Нет, говорит, мужа, позже придет.

Мне так противно стало. Думаю, еще раз ему звонить стану — опять на жену наткнусь. Нет, лучше пойду к подъезду и подожду.

Вот стою, жду, приехал. У него «Волга» старая-старая.

Я подошла и говорю:

— Ну что, куда поедем?

А он… Нет, не испугался. Он вдруг разозлился.

— Ты, идиотка, — говорит. — Ты что себе вообразила? Ты что, вообще, да?

Люди, когда ругаются, красноречием не блещут.

— А ну пошли, говорит. И тащит меня к себе домой.

Жена у него милая. Чаем угощала, а потом отозвала в сторону и спрашивает:

— Ты есть не хочешь? Ты не стесняйся, я его сейчас прогоню, скажу, что у нас женские секреты, и накормлю тебя.

Да. Знаете, после палаток, да даже после студентиков вгиковских это сильно. Это прямо поддых бьет.

И вот Успенский выложил на стол папочку, сказал: «Прочитай, потом поговорим», — а сам вышел куда-то.

Я посмотрела — сценарий. Он сам написал. Там всего-то страницы четыре. Ну, короткометражка.

Я тут же и пролистнула ее.

Он вернулся, я и говорю:

— Я согласна.

— Что согласна?

— Поставить.

Ну, в общем, обнаглела.

Он так внимательно на меня посмотрел — вы тоже так смотрите — и говорит:

— Ну и давай ставь…

Мальчик вздрогнул во сне. Совсем тихо, бесшумно. Это видела только Клавдия, потому что сидела к нему лицом.

Но Инна тут же обернулась, присмотрелась к сыну, подоткнула одеяло.

— Ничего, сегодня он спокойный.

Еще минуту смотрела на сына, а потом снова повернулась к Клавдии:

— Ну, поставила фильм. Пятиминутка. «Самовар», не видели? Что вы, по всему миру возили. Вон у меня призы стоят.

Она кивнула на стеллаж. Там на самой верхней полке стояли всякие вазы, статуэтки, дипломы в рамочках…

Инна помолчала.

— Вот вы, наверное, подумали — сейчас расскажет мне, что столица ее испортила, до преступления довела. А я вам вон какую радужную картинку написала. Но это еще не конец. Во ВГИКе экстерном защитилась. Теперь это можно — только деньги плати. Успенский меня позвал к себе. А тут в рекламном агентстве конкурс. Громко звучит, но не для меня: первое мое преступление было, что я бросила кино. Просто нищеты испугалась. А еще подумала — какой я режиссер, какой я художник? Вот Успенский — художник, Назаров, Петрушевский.

Помоталась по агентствам, это, я вам доложу, — мрак. Профессионализма никакого. Приходит мальчик с тугим кошельком и говорит — мне надо, чтобы смешно было и чтобы страшно. Хорошо, сделаем. Вот вам сценарий, говорит, сам написал. Читаем, действительно, и смешно и страшно. То есть ужас, обхохочешься.

Я уже проклинала эти деньги. Хотя купила себе квартиру, машину, на дачу уже подкапливала.