Любой человек готов к убийству. Это заложено в нас генетически. Еще со времен мамонтов и Авеля. Но быть готовым морально и физически — суть разные вещи. Морально я была готова, но физически… Джокер играл со мной, как сытая и довольная кошка, осознающая, что мышь никуда не убежит. Мышь измотана игрой, поэтому не будет сопротивляться, когда острые зубы перегрызут ей позвонки. Все так. Он исполнил мое желание. Не прошло и нескольких дней, как Крэш был мертв. Когда менты к нам пришли, то я предъявила им стопроцентное алиби. Не я его убила, но убила его я. Дилемма? Что-то вроде того.

Но затем пришла расплата. Взамен я должна была убрать (любимое выражение Джокера) моего Колю. Иначе убьют меня. Билеты куплены, визы получены, нас ждут в университетах разных городов. И я должна убрать Колю.

Джокер потребовал невозможного. Кошка не рассчитала мышкины силы. У мышки оказались совсем другие интересы, нежели предполагала кошка. Скажи он пристрелить мать, отца, я бы не стала сомневаться: сделка есть сделка, но Епишин?

И я сломалась. Потерять его навсегда — самый сильный страх из всех, которые я когда-либо испытывала.

Сложно принять решение, но когда ты уже сделал выбор, становится легче. Рассказать или не рассказать? Я позвонила Коле, и мы встретились в нашей маленькой тайной квартирке. Я приехала раньше и ждала его, не включая света. Заслышав поворот ключа, напряглась. Сейчас или никогда.

— Барби, ты здесь?

Заслышав родной голос, я бросилась к нему, зарывшись в мокрую от дождя и снега куртку. Слова опережали сознание, мне казалось, что если не поторопиться, то я могу пропустить что-то важное. Коля рассеянно гладил мои волосы и молчал. Презирает? Ненавидит? Отвергает? Сердце, как мячик в пинг-понге скакало то вверх, то вниз, грозясь разорваться.

— Барби… — мое лицо баюкали теплые дрожащие ладони. — Барби… Я должен убить тебя. Джокер…

Все было понятно и так: Джокер — наш палач и спаситель разыграл свою комбинацию. Бывшие любовники убивают друг друга. Мотивов сколько угодно: от ревности до… ревности. И никто ничего не заподозрит.

— Барби, я должен убить тебя… — его руки поспешно расстегивали на мене блузку. Юбка давно уже лежала на полу. Я переступила через нее, словно через свое прошлое. Белье, пуговки, завязки, ленточки, молнии… Его тело было горячим, почти обжигающим. И невыносимо легким. Как мечта или бытие. Каждое движение было прощанием и прощением. Каждый поцелуй — отпущением прошлых грехов. Каждый его удар — обещанием счастья, которое могло бы случиться и обязательно бы случилось, если бы… Как много их оказалось — этих "если бы". Знаки вопроса и многоточия. — Барби, я должен убить тебя…

— Убей.

— Не могу, не могу, не могу. Если я тебя сейчас потеряю, то уже никогда не найду.

— Ты никогда меня не потеряешь, обещаю.

Он поцеловал меня в глаза, как покойницу. И холод разлуки вновь окутал наши обнаженные, еще сплетенные тела. Я возвратила этот поцелуй. Два палача. Две жертвы. И нет пути назад. В голове бились строчки единственного стихотворения, которое я написала в своей жизни:

— Я еще тогда тебя сказал, что оно не в рифму.

— А я ответила…

— Ты ответила: "Разве стихи всегда должны быть в рифму? У сердца рифмы не бывает. Только ритм. И у каждого он свой"".

— Ты по-прежнему со мной не согласен?

Мне на грудь легла тяжелая сильная рука:

— Теперь согласен. Не плачь, Барби. Мы что-нибудь придумаем. Обязательно.

Мы ничего не придумали. Бегство — не выход из положения.