Спальня находилась на четвертом этаже. Она заперла дверь и упала на постель Гая, тяжело и часто дыша, будто кто то ее преследовал. У них с Гаем все еще была общая спальня. Она не могла понять, зачем это было ему нужно, – то ли из упрямства, то ли из вредности, чтобы досадить ей лишний раз. Это было для нее довольно утомительно. Гай спал беспокойно, лицо его часто отражало какие то непонятные сильные эмоции. Иногда он смеялся во сне, и Фелисити была уверена, что он смеется над ней. На его ночном столике в рамке из жемчуга стояла фотография их дочери. Фелисити никогда не смотрела на нее. Она и так могла бы воспроизвести по памяти каждую черту ее облика. Если бы хотела. Сейчас при виде фотографии от жалости к себе самой у нее увлажнились глаза. Она крепко зажмурилась.

И совершила очередную глупость. Взяла фотографию в руки и тут же сорвалась, соскользнула в кучу гибельных воспоминаний. Она смотрела в карие глаза девочки, и постепенно ее личико начало расплываться, дробиться на серию картинок, начиная с самого младенчества. Вот Сильвия на первых занятиях в балетном классе, вот она в слезах, потому что ее отправляют куда то в закрытую школу, а вот опять она в страшном горе, потому что умер ее любимый пони Кензи… Фелисити хлопнула фотографией об столик с такой силой, что стекло разлетелось вдребезги, и подумала, что ей срочно нужна выпивка.

Выпивка и парочка коричневых бомбошек под названием «Все будет хорошо!». В клинике ее предупредили, что принимать их можно только в самом крайнем случае. Но если в девять утра в неправдоподобно солнечный день в самом фешенебельном районе Лондона ей страшно одиноко и она находится на грани отчаяния, то что это, черт возьми, как не тот самый крайний случай? А еще она примет ванну, это поможет ей быстрее восстановиться. Фелисити одним рывком открыла краны, и оттуда потоком хлынула ароматизированная вода.

Затянувшись сигаретой, она увидела в зеркале свои ввалившиеся, как у мертвеца, щеки. От уголков глаз разбегались лучики мелких морщинок. Вот и верь после этого в уколы с эмбриональной сывороткой, из за которых столько нерожденных ягнят никогда не узнают, что такое скакать по зеленым лужайкам! Она погасила окурок в баночке с золотистым гелем. Сто пятьдесят – и за что?! За сетку морщин? Кончиками пальцев она провела по тонким линиям, и вдруг судорожным движением вонзила ногти в кожу, оставив на ней багровые полукружия.

Фелисити взяла с собой транквилизаторы и вернулась в спальню. Из изящного маленького шкафчика с черепаховой инкрустацией, который Гай приспособил для хранения выпивки на ночь, она достала шампанское, взболтала его, положила на язык таблетки и выдернула пробку, позволив жидкости выплеснуться на лицо и в рот. В ванной ароматизированная вода уже лилась через край, промочила коврики и стала просачиваться в коридор.

Фелисити выпила еще бутылку и свернулась калачиком на низкой, обитой гобеленом кушетке. Почему то ее пугал рисунок на гобелене, ей представлялся какой то разворачивающийся фантастический ландшафт, какие то заостренные решетки… впивающиеся в алые озера; облака… свинцово тяжелые, как сжатые кулаки… Все двигалось и наводило ужас.

Хлюпанье и шум воды наконец привлекли ее внимание. Она попыталась встать. Ноги и руки не слушались. Она тупо смотрела на воду. Ей казалось, та прибывает на глазах. Растерянная и испуганная, Фелисити начала плакать.

Где то на улице вдруг заработал отбойный молоток. Др р р! Др р р р р!

Она зажала уши. Но звук продолжался, ей казалось, что он вонзается ей прямо в череп. Фелисити бросилась к окну, распахнула его и хрипло заорала. Крик получился такой, словно на ветру билась и хлопала мокрая простыня:

– Пре кра ти те, сво ло чи! Пре кра ти те!

Отбойный молоток смолк. Она уже собралась отойти от окна, когда снизу ее кто то окликнул:

– Миссис Гэмлин?

Фелисити высунулась из окна.