— Ты зайдешь со мной к Филлиде? Пойдем, — он продолжал проявлять настойчивую и трогательную заботу о другой женщине. Фрэнсис показалось, что она все поняла и снова почувствовала себя Пенелопой, упорно прядущей нить в безнадежном ожидании Одиссея.

Дэвид забеспокоился.

— Я пробуду с ней весь вечер, — сказал он. — Знаешь, мне кажется, ее не стоит сейчас оставлять одну.

— Я могу побыть с ней, — голос ее выдал, и он обернулся. Она на мгновение увидела его лицо, незащищенное обычной ленивой улыбкой. Выражение его глаз было каким-то беспомощным и умоляющим.

— Будь милосердна, графиня, — сказал он.

Позже она поняла, что именно в тот момент они так приблизились к пониманию друг друга, как никогда прежде. Но тут как раз дверь распахнулась, и на пороге возникла слабая тень Филлиды Мадригал.

— Шепот, — задыхаясь, сказала она. — Шепот за дверью. За дверью все время кто-то шепчется. Я больше не могу. Входите, пожалуйста.

— Мне так жаль, моя дорогая. Я не думала, что мы так близко подошли к двери, — Фрэнсис быстро вошла в комнату. — Послушай, Габриель говорит… — Она осеклась, потому что Филлида принялась раскладывать в кресле черное платье. Казалось, что зелень ее домашнего наряда перешла на лицо и руки. Она вся дрожала.

— Не знаю, смогу ли я теперь когда-нибудь надеть вечернее платье, — сказала она срывающимся голосом. — Так и скажи Габриель. Скажи Габриель… скажи Габриель… — Ее губы дрожали, и Фрэнсис обняла ее.

— Присядь, — твердо сказала она. — Прости, что мы шептались под дверью. Не думай о платье. Ты знаешь, Габриель уже старая и суетливая. Это все ужасно, но мы должны пройти через все это.

— Пройти через это? — Филлида, сгорбившись, сжалась в кресле, как изможденная старуха. — Пройти через это? — повторила она. В ее голосе послышалась такая усталость, что Фрэнсис обеспокоенно на нее посмотрела.

На улице опять поднялся ветер. Он, крадучись, бродил вокруг дома, злобный и осторожный. Он не был таким буйным, как в ту ночь десять дней назад, но это был тот самый ветер, пугающий и предательский, живой враг, старающийся пробить брешь в надежной защите дома.

Фрэнсис опустилась на колени перед камином, стараясь разобраться в путающихся мыслях.

— Шепот, — вдруг сказала Филлида. — Везде этот чертов шепот. Он действует мне на нервы. Мне уже, как Роберту, постоянно что-то кажется. Фрэнсис, тебе никогда не хотелось умереть? Серьезно, я спрашиваю не просто так. Ты никогда не хотела умереть, не хотела набраться смелости сделать это сама?

— Да, — решительно сказала Фрэнсис. Она инстинктивно почувствовала, что надо быть осторожной. — Да, хотела, но всегда это быстро проходило. Ничего, днем всегда становится легче. А потом наступит завтрашняя ночь, потом придет следующая, а потом еще одна. Знаешь, все проходит, и это милость Божья. Все скоро пройдет.

— Это пройдет, — Филлида сама перешла на шепот, и впервые в ее жизни истерические нотки в голосе не были тонко рассчитанным приемом. — Ты помнишь Долли?

Фрэнсис сердито посмотрела на нее. Если Филлида вознамерилась сегодня так мелодраматично оплакивать Роберта, это еще можно было вынести. Но сидеть и романтически мечтать о любви? Это дурной тон, да и просто неприлично.

— Да, я помню, — запнувшись, сказала она. Филлиду начала бить нервная дрожь.

— Я его очень хорошо помню, я помню все, что с ним связано. — Ее голос был хриплым. Она говорила очень тихо, еле слышно. — Он такой сильный, Фрэнсис, невероятно сильный.