Небо уже светлело, но до восхода еще оставалось время. Илья похлопал себя по животу растопыренной пятерней.

– Жрать захотелось.

– Тес! – Григорий приложил палец к губам. – Кушать, а не жрать! Забыл? Мама тебя всю жизнь правильно и культурно говорить учила! Пойдем.

Братья направились в кухню. Уже остывшая кастрюля с рагу из человеческого мяса стояла на газовой плите. Братья Вырезубовы крупно порезали хлеб, взяли ложки и, став рядом с плитой, дружно принялись жрать, черпая съестное прямо из кастрюли. Они насыщались до тех пор, пока ложки не заскребли об эмалированное дно. Хлебом вымакали остатки, кастрюлю поставили в умывальник, залили водой. Затем, довольные жизнью и собой, сели на табуретки.

– От пуза нажрались.

– Наелись, – уточнил Григорий, ковыряясь остро отточенной спичкой между частыми зубами. – Вот мерзость! – проговорил он, вытаскивая изо рта черный волос. – Это не мой, не твой и не мамин, видишь, какой кучерявый? – Григорий демонстрировал короткий волос брату.

Тот, сытый, смотрел на волос абсолютно равнодушно и время от времени срыгивал, не забывая при этом прикрывать рот ладонью, как учила мама.

– Маме не говори, что волос в рагу нашел, а то расстроится.

– Да, она у нас чистюля. Как он сюда попал, не понимаю? Наверное, в воздухе носился…

– Ага, точно, в воздухе, сквозняком принесло. Полуобнявшись, братья пьяновато щурились, смотрели друг на друга.

– Спать пора. Ну, сучка, задала нам работу. Как подумаешь, что у нее СПИД может оказаться, так и аппетит пропадает.

– Я думаю.

Люк, ведущий в подвал, был прикрыт деревянным ящиком с компостом, поверх которого лежал аккуратно свернутый кольцом толстый резиновый шланг. Шланг – вещь в хозяйстве нужная, если он длинный и целый. Рядом на деревянной скамеечке лежали два странных изделия: короткие обрезки резинового шланга, надетые на куски водопроводной трубы. Ни один звук, ни один вздох, ни даже крик смертельно перепуганной жертвы не мог проникнуть сквозь толстый люк из подземелья в розарий. Тут, наверху, всегда царило спокойствие, воздух, казалось, был наполнен умиротворением, конечно в те дни, когда сюда не приходили братья Вырезубовы, таща за собой очередную жертву.

Рита сидела в кромешной тьме, глаза ее оставались широко открытыми. Она абсолютно не обращала внимания на то, что сидит на голом холодном бетоне, на то, что руки связаны за спиной и прикручены к ржавой трубе. Она, наверное, даже не понимала, что еще жива. Темнота ее не пугала, да и что могло испугать после виденного в холодильнике? Даже привыкшая к стрессам и жестокости психика девушки, получившей детдомовское воспитание, не выдержала. Сработала защитная реакция организма – все забыть, не думать ни о чем, только о том, как выжить.

Рита не обращала внимания и на крыс, которые бегали по бетонному подземелью. Грызуны сперва прятались по углам, но когда поняли, что девушка одна и никто не может прийти ей на помощь, обнаглели. Выбрались из закоулков, из нор. Сытые и любопытные, усаживались на бетоне рядом и прислушивались, принюхивались. Голодные же и злые испытывали ее на твердость. Но каждый раз, когда какая-нибудь крыса пыталась цапнуть Риту за ногу, девушка вскрикивала тонко и протяжно. Этот пронзительный крик пугал грызунов, но ненадолго, и каждый раз их отступление было более кратковременным.

Рита уже переставала реагировать на прикосновения, на наглые укусы крыс. Она не знала, как ее зовут, не помнила того, что с ней произошло. Странные вещи творились сейчас у нее в голове.