Все факты в отношении мотива выглядят весьма логично и более убедительно, чем те, на которых было основано обвинение против мисс Вэйн.

Но тут возникает вопрос, Вимси. Когда и как был дан мышьяк? Мы знаем, что мисс Вэйн имела мышьяк и легко могла дать его Бойсу без свидетелей. Но обед — это единственное время, когда это мог бы сделать Эркерт, а если что-то в этом деле можно утверждать наверняка, так это то, что яд не был дан во время обеда. Все, что ел и пил Бойс, ели и пили Эркерт и прислуга, за исключением бургундского, которое сохранилось, было подвергнуто анализу и оказалось безвредным.

— Знаю, — отозвался Вимси, — но именно это и кажется мне ужасно подозрительным. Ты когда-нибудь слышал, чтобы обед сопровождался такими мерами предосторожности? Это более чем странно, Чарльз. Херес служанка разливала прямо из только что откупоренной бутылки, потом суп, рыба и тушеный цыпленок, отравить одну порцию невозможно, не отравив все блюдо, омлет был столь демонстративно приготовлен прямо за столом руками самой жертвы, бутылка с вином была запечатана и помечена, остатки обеда съедены прислугой… Создается такое впечатление, что этот человек специально позаботился составить такое меню, которое не вызовет никаких подозрений! И вино — это последний штрих, который делает все происходившее просто невероятным. Не хочешь же ты сказать мне, что не считаешь странным, что в самые первые минуты болезни, когда все считают недуг совершенно обычным и когда любящий родственник должен быть по идее преисполнен тревоги за больного, невинному человеку может прийти в голову обезопасить себя на случай обвинения в отравлении? Если он сам был невиновен, значит, он заподозрил что-то. А если он что-то заподозрил, то почему не сказал об этом врачу — тогда больному были бы сразу же сделаны соответствующие анализы! Почему ему вообще могло прийти в голову обезопасить себя на случай обвинений, когда никаких обвинений не выдвигалось? Это имело смысл только в том случае, если он знал, что подобное обвинение было бы обоснованным! А потом не надо еще забывать о сиделке.

— Вот именно. У сиделки-то подозрения возникли.

— Но если он о них знал, ему следовало бы принять меры для того, чтобы опровергнуть их общепринятым образом. Однако я не думаю, чтобы он о них знал. Я имел в виду то, о чем ты упомянул сегодня. Полиция снова связалась с мисс Уильямс, и та рассказала, что Норман Эркерт тщательно следил за тем, чтобы не остаться с больным наедине и ни разу не подал ему ни стакана воды, ни еды, ни лекарства — даже в ее присутствии. Разве это не свидетельствует о том, что совесть его была нечиста?

— Присяжных тебе в этом не убедить, Питер.

— Да. Но послушай: разве это не кажется странным? Вот послушайте, мисс Мерчисон: однажды днем сиделка была чем-то занята в комнате больного, а готовое лекарство стояло над камином. Она извинилась, что не успевает с лекарством, на что Бойс заметил: «О, не беспокойтесь, сестра. Норман мне даст». И что же отвечает Норман? Что бы ответили в этом случае вы или я: «Конечно, старик!»? Ничуть! Он говорит: «Нет, нет, предоставляю это сестре, я обязательно сделаю что-то не так». По-моему, шито белыми нитками, а как по-вашему?

— Многие люди чувствуют себя неуверенно, когда им приходится ухаживать за тяжелыми больными, — сказала мисс Мерчисон.

— Да, но налить микстуру из бутылочки в стакан могут все. Бойс же не был при смерти — он говорил вполне разумно и вел себя нормально. Я утверждаю, что Норман намеренно принимал меры предосторожности, чтобы себя обезопасить.

— Возможно, — признал Паркер, — но, все же, старик, когда же он подсыпал ему яд?

— Вероятно, вообще не за обедом, — предположила мисс Мерчисон. — Как вы и сказали, предосторожности были слишком очевидными. Возможно, он прибегнул к ним для того, чтобы заставить других сосредоточиться именно на обеде и забыть о других возможностях.