Кровавое Сердце все еще бесновался, вопил на жреца, на солдат, которым велел молчать и заняться наконец делом: поисками ускользнувшего уродца из коробки жреца.

Таким образом, Санглант был оставлен наконец в покое ради более важного занятия. Боль омывала его громадными волнами, как вода, то накрывая целиком и застилая зрение, то откатываясь и обнажая каждую точку тела.

Он слышал дыхание собак — как издыхающих, так и уцелевших в схватке. Шесть последних стояли вокруг него, защищая от возможных посягательств их общего врага. Окруженный этими защитниками, он лежал, почти не дыша, ожидая, когда пройдет эта ослепляющая боль.

О Владычица, допустят ли его в Покои Света? Или кровь матери обрекает его на вечные скитания в виде бестелесной тени?

В отдалении — или во сне? — слышались флейтообразные голоса Эйка, говорящих на вендском языке: два голоса, которым аккомпанировало множество других, более грубых голосов, переговаривавшихся на языке Эйка. Кое-что он теперь понимал. Во сне он понял гораздо больше, чем когда-либо до этого, но такова природа снов.

— Я видел эту армию в моих снах. — Это было сказано на беглом вендском.

— Ты, пес, должен молчать перед великими. — Это на Эйка.

— Мои сны честнее, чем твои похвальбы, брат. Не отвергай даров Мудроматери лишь потому, что они не сделаны из железа или золота.

— Откуда я знаю, что твои сны верны, слабосильный? — Это голос Кровавого Сердца.

— Я сильнее, чем выгляжу, а мои сны не просто сны. Это жизнь одного из людей. Он идет со своей армией, и то, что видит он, вижу я его глазами.

Одна из собак ткнула его мордой, проверяя, есть ли еще жизнь в этом разрушенном теле, и он застонал так громко, что эхо раскололо череп болью. Звук, впрочем, не покинул его головы, так как раскрыть рта он не смог. Санглант погрузился во мрак беспросветной боли, ему казалось, что нож вонзается в него снова и снова, бессчетное количество раз. Наконец тьма разбавилась серой примесью наступающего утра. В аморфном тумане откуда-то поблескивал свет.

Завеса поднялась.

Женщина кажется молодой; бесспорно, она красива. На ней юбка с бахромой, сшитая из кожи настолько тонкой и эластичной, что повторяет ее движения, как вторая кожа. Двойная красная полоса прочерчена от кисти по руке до самого левого плеча. Волосы ее бледны, хотя кожа такая же темно-бронзовая, как и у него. Чтобы освободить лицо, волосы завязаны на затылке цветным кожаным шнурком, украшенным бусинами и длинным зеленым пером. На шее во множестве висят ожерелья из золота, бирюзы и нефрита. Ожерелья заменяют одежду, они прикрывают грудь и обнажают ее при движении.

При всей своей красоте и грации она делает грубое и жестокое дело: заостренным костяным скребком женщинаскоблит древко копья. Рядом стоят обработанные и еще подлежащие обработке длинные деревянные жерди, лежат на камышовом коврике обсидиановые наконечники и кожаные шнурки.

Она его услышала? Вот ее взгляд устремился к нему, и в лучах прорезавшегося сквозь деревья позади нее и сверкнувшего на ее ожерельях солнца она увидела его.

— Шаратанга, защити меня! — воскликнула она — Дитя! — Она бросает древко и костяной скребок, хватает с коврика наконечник. — Не время ему умирать, — бормочет она сама себе, хотя он слышит каждое слово на неизвестном ему языке и понимает его. Сжав наконечник, она высоко поднимает его и кричит ясным, сильным голосом: — Прими эту жертву, Ты, Которая Не Будет Иметь Мужа. Верни жизнь в его члены.

Она опускает наконечник и проводит им поперек ладони. Вскипает кровь, капая из разреза. Женщина встряхивает рукой, кровь летит в Сангланта. За нею слышится возбужденно вопрошающий о чем-то голос. Его губы орошает влага, в глотке появляется какой-то грубый привкус.