— Мы уже ходили.

— Тогда уповай на Господа. — Для дьякона немое дитя ничем не выделялось среди множества больных и искалеченных. Впрочем, она была доброй женщиной и добросовестным священнослужителем. Она помолилась над Анной, возложила руки не ее голову и велела отойти в сторонку. — А ты подожди, мальчик. Я помню тебя. Ты был тяжело ранен Эйка. Я молилась за тебя, но думала, что ты обречен жить калекой до конца дней. Однако я вижу, что Господь исцелил тебя. Мы все должны быть благодарны за эту милость Господню, позволяющую многим выжить, не потеряв телесных и душевных сил.

Анна так испугалась, лишившись дара речи, что почти не замечала Матиаса. Он, в свою очередь, так волновался за нее, что совсем забыл о себе. Как будто свет вспыхнул над ними: они вдруг поняли, что Матиас уже не хромает.

Торопливо, с недоверием, дети сняли с его ноги грязные тряпки. Они не верили своим глазам. Дьякон по-доброму улыбалась, не сознавая, насколько невероятно было происшедшее.

Никакой гнойной раны, никакой мертвой кожи, никакого жуткого искривления — прямая, гладкая, сильная нога.

Он больше не был калекой.

Через четыре дня с дороги раздался крик:

— Король! Король входит в Стелесхейм!

Анна и Матиас, как и все население Стелесхейма, поспешили к дороге, по которой к потрепанному селению приближался король Генрих с войском и свитой.

Великолепие королевского кортежа могло лишить дара речи кого угодно. Король, конечно, не заметил Анну. Она была лишь еще одним грязным босоногим ребенком, стоящим на обочине дороги.

Каким гордым и великолепным, красивым и стройным он был! Одет он был почти так же, как и остальные благородные лорды, но ошибиться было невозможно: сразу видно, что он король.

Конечно же, однажды к ней вернется голос. Когда-нибудь, когда она уже будет старушкой, она расскажет стайке собравшихся у ее ног ребятишек, как однажды мимо нее проезжал сам король.

Хозяйка Стелесхейма была на пределе нервного напряжения, Росвите, увы, велели ее успокоить. Снаружи, между палисадом и рвом, расположилась на ночлег армия короля. Раз армия графа Лавастина уже выступила, а хозяйка билась в истерике, им не имело смысла оставаться в Стелесхейме дольше чем на одну ночь. Росвита не могла не признать, что жизнь в седле ее утомила.

После того как Сапиентия оправилась, они упорно двигались на север, оторвавшись от обоза. Армия постоянно росла за счет подкреплений, присоединяющихся к ней на каждом ночлеге.

— А без лорда Уичмана, — продолжала плакаться госпожа Гизела, — меня некому защитить от Эйка.

Ее племянница спокойно стояла позади с тем выражением, какое бывает у женщин, научившихся покорности.

— Ну уж Эйка-то вы, я думаю, можете не опасаться. Между ними и вами две армии, да и герцогиня Ротрудис с маркграфиней Джудит прибудут со дня на день с юго-востока.

Но хозяйка была неутешна. Цепляясь за руку племянницы, она продолжала причитать:

— О Господи, граф и его армия на четыре дня оторвались от вас, добрая сестра! Главная дорога совсем запущена и очень опасна. Эйка, возможно, уже разбили армию графа и гложут их кости на своем нечестивом пиру!

— Ну уж этот-то пир не за твой счет, — резко одернула ее племянница, выдергивая руку.

Сестра Амабилия и брат Фортунатус, маячившие за спиной Росвиты, разом фыркнули, не в силах сдержаться. Росвита укоряюще обернулась к ним и увидела, что они закрывают рты рукавами. Фортунатус симулировал припадок кашля, Амабилия еще хихикала, безуспешно стараясь подавить смех. К счастью, вперед вышел юный брат Константин, постаравшийся урезонить молодую женщину и удержать ее от неуместных шуток.

— Прошу вас, брат, — обратилась к нему Росвита, — помочь мне рассеять страхи доброй госпожи Гизелы.