Береги сильных. Со временем они могут пригодиться.

Он наклоняется и прижимает кончик своего когтя к уголку глаза наглого раба, крепко, но не нанося вреда. Он как бы говорит: «Я заметил тебя».

Рабы расступаются в стороны, перед ним остается самка средних лет с изможденным лицом, от нее исходит неприятный запах крови и испражнений. Ему знакома эта болезнь. Каждый Мягкотелый, от которого начинает исходить такой запах, умирает через два-три дня мучительных страданий. Некоторые его соплеменники заключили в этом случае пари, сколько проживет страдающая самка. Но он заметил, что этой болезнью, если не принять меры, могут заразиться и другие. И разве для этого жалкого существа будет лучше, если он оставит его страдать на палубе?

Конечно, он не собирается пачкать свои когти в ее нечистотах. Он достает копье, острие которого направляет под левую грудь женщины. Она стонет, обхватив руками живот. Остальные молча расступаются. Они боятся его. К тому же они знают, что она все равно обречена. Даже молитвы их не помогут ее спасти.

Еще один урок, который преподал ему Алан: быть милосердным. Резкий удар — копье насквозь пронзило тщедушное тело.

Вздрагивая от отвращения, он терпел прикосновения двух черных псов. Отвращение сменилось стыдом. Кто дал ему право судить другое существо, даже Эйка?

В другой части палатки, отделенной полупрозрачной тканью, вспыхнул свет.

Отец.

Отодвинув занавеску, со свечой в руке заглянул граф Лавастин.

— Алан! Ты кричал во сне.

Алан опустил ноги на пол и посмотрел на отца. Сейчас, когда на графе ночная рубаха и полотняные подштанники, можно не вставать. Лавастин отпустил занавеску и подошел к Алану.

— Что с тобой? — Он потрогал рукой щеку сына. Этот жест нельзя было назвать лаской, но забота отца тронула Алана.

— Ничего страшного. Просто дурной сон.

Ужас выскочил из-за занавески и, играя, набросился на Ярость. Лавастин дал шлепка обоим, и псы спокойно уселись рядом, не сводя глаз с хозяина.

— Ты беспокоишься о предстоящем бое?

О Владычица, сон заставила Алана забыть о предстоящем на заре сражении.

— Нет, меня мучат сны о принце Эйка.

Лавастин зашагал но палатке. Ужас зевнул, потянулся и собрался было последовать за хозяином, но, убедившись, что тот никуда не уходит, улегся на место.

— Моего гнева не бойся, Алан. Ты был со мной честен, я простил тебя за то, что ты отпустил дикаря. Ты опасаешься, что этот принц будет среди них и, если понадобится, ты не сможешь его убить?

— Его там не будет. Отец отправил его обратно на родину, чтобы обуздать непокорных вождей, принудить их подчиниться Кровавому Сердцу.

Еще не успев закончить, Алан понял, насколько странно звучат его слова. Лавастин обернулся. В тусклом свете свечи можно было различить на его лице подобие улыбки, не выражавшей, впрочем, ни душевного тепла, ни удивления.

— Сын, — он в последние месяцы это слово часто употреблял, — если это так, то твои сны уже не сны, а видения. Я прошу тебя никому не говорить о них, кроме меня. В особенности дьякону или еще кому-нибудь из церковников.

— Почему?

— Они объявят, что тебя затронул Господь, и отберут тебя. Я бы этого не хотел, пока я жив во всяком случае.

— Не говори так, — содрогнулся Алан. — Не говори о смерти.

Лавастин почти нежно коснулся рукой темных волос молодого человека.

— Я никогда не оставлю тебя, Алан, — тихо сказал он.