Кавалерия прижала Эйка к пехоте. Окруженные со всех сторон, дикари дрались с безнадежной яростью. Алан до сих не получил ни царапины. Повелительница Битв поражала каждого, кто ему угрожал. Алан сумел удержаться в седле. Рядом все так же спокойно сражался граф Лавастин.

Наконец кавалерия и пехота встретились. Лавастин поскакал к берегу, увлекая за собой всадников. Некоторые Эйка побежали к ладьям, другие пытались отбиваться, но было ясно, что они проиграли. Каждый дикарь пытался теперь лишь спасти свою жизнь. Несколько Эйка стащили в воду одну ладью и боролись за место. От двух других лодок шел столб дыма. У Алана заслезились глаза.

— Стоп! — скомандовал Лавастин.

— Неплохо, — сказал граф, повернувшись к сыну. Алан стер слезы со щек и удивленно посмотрел на отца.

Неплохо? Кому это он говорил? Их окружили люди с оружием в руках. Они наблюдали, как удалялась ладья Эйка. Оттуда взметнулось несколько стрел, которые попадали в воду и в прибрежные камыши.

Властительница Битв исчезла. Цветок на его груди больше не обжигал.

Воины собрались вокруг графа и его сына. Небольшая группа уцелевших дикарей попыталась догнать свою ладью вплавь, земля была усеяна трупами Эйка. Войско графа почти не пострадало: несколько раненых, один или двое из которых — смертельно. Тактика Лавастина себя оправдывала.

— Очень неплохо, сын мой, — повторил граф. Подняв меч, запачканный зеленоватой жидкостью, он обратился к свой армии: — Друзья мои, вы видели, что мой сын оправдал себя в битве.

Один из всадников ответил:

— Я сам видел, как он положил четверых, милорд. В нем есть боевой задор. Я с готовностью последую в бой за лордом Аланом. — К ужасу Алана, в глазах говорившего читалось уважение.

Другие так же видели, как он яростно сражался.

— Но я ничего не сделал, — запротестовал Алан. — Я испугался. Меня защитила Властительница Битв, это ее рука убивала Эйка.

Он понял, что следовало промолчать. Все решили, что он сказал это из скромности и болезненного благочестия. Никто из них не видел Повелительницы. Все были уверены, что он совершил все сам, никому и в голову не пришло, что он недостойный трус и спасся лишь благодаря ее вмешательству.

Одни вытащили из-за пазухи кольца Единства, с почтительностью и удивлением произнося слова молитв. Другие склонили головы. Лавастин посмотрел на Алана в упор и улыбнулся:

— Бог Единства простер над тобой Свою руку, сын мой. — В его голосе звучала гордость. — Ты будешь настоящим воином.

— Как они отнеслись к тебе? — спросил Лавастин, когда они вечером готовились к пиру.

— Хорошо, отец. — Алан залюбовался парчовой отделкой графского одеяния. В это время один из слуг оборачивал его ноги полосами ткани. Золотые пряжки тонкой работы, богатые пояса, новая одежда из дорогой ткани… Он вспомнил дочерей тети Бел и старой госпожи Гарии — умелых ткачих.

Но она больше не моя тетя Бел. Она простая женщина, которая меня воспитала.

Так распорядился Лавастин. Алан больше ничего не слышал о своей прежней семье, после того как граф выслал им вознаграждение за воспитание Алана. Неужели они совсем забыли его? Неужели не напишут даже словечка о том, как поживают они, Стэнси, Жульен, Агнесс и все остальные?

Он постарался немедленно подавить в себе эту мысль.

Наконец все было готово. Оружия они не взяли. Собаки в целях безопасности были оставлены снаружи. Алан последовал за отцом вниз из их покоев, которые им были отведены как почетным гостям. Они вышли в длинный зал, украшенный гобеленами. В центральном камине горел огонь. Полгода назад Лавастин, околдованный епископом Антонием, натравил здесь собак на своего родственника Джефри и его молодую жену.