Даже морозец пробежал по спине. А может, это был температурный озноб, а видение — болезненной игрой воображения?

Волков сунул ладони под мышки, зябко повел плечами, поморщился. К языку пристал неприятный, простудный привкус. Тягучий и вязкий, словно бы он пожевал кусок школьной промокашки.

Постояв у окна несколько минут, Волков пошел в кухню, растворил в воде пару таблеток аспирина, выпил залпом. Не любил он аспирин, но помогало при простуде, что да, то да. Затем отправился в комнату, включил свет. Достал с книжной полки томик Булгакова. Забрался под одеяло, открыл книгу и усмехнулся невесело. «Собачье сердце». Захочешь — лучше не подберешь. Он не успел прочитать даже страницы — забылся тяжелым болезненным сном.

В этом сне он стоял против огромной армии собак и пытался объяснять им что-то важное, но они не слушали, зевали лениво и о чем-то переговаривались на своем собачьем языке, время от времени посматривая на него, мол, когда уже закончится эта болтовня и настанет черед обеда. Он говорил и говорил, боясь остановиться. И в какой-то момент им это надоело. Огромная псина — безумная смесь самых разных пород и окрасов — лениво поднялась, шагнула ближе и, удивительно далеко вытянув шею, вцепилась ему в бок. Это и послужило сигналом для остальных. Свора кинулась на него. Волков попытался закричать, открыл рот, но вместо крика из груди вырвалась… звенящая металлом трель.

Он вздрогнул и проснулся. Верещал стоящий на столе будильник, горела лампа, томик Булгакова покоился под боком, болезненно давя жестким корешком под ребра — в то самое место, куда вцепился мохнатый монстр.

Сквозь щель между занавесками в комнату старательно протискивалось серое, вялое утро.

13 сентября

День второй

Первоначальный шок прошел. Люди погрузились в апатию. Кто-то расхаживал между прилавками, безучастно рассматривая яркие коробки, упаковки, баночки и банки, пакетики и жестянки. То, что вчера еще радовало глаз и доставляло удовольствие, сегодня смотрелось ненужной пестрой мишурой. Вроде оставшихся после праздников гирлянд, серпантина и усыпавшего пол конфетти.

Кое-кто спал. Не потому, что были слишком уж спокойны и обладали завидно крепкими нервами, — такова оказалась реакция психики на потрясение. Осокин и Наташа устроились у холодильников. Осокин притащил из отдела хозтоваров детские надувные матрасы для плавания, надул их и бросил на пол. Многие тут же последовали его примеру. Матрасы брали по два-три. Осокин обратил внимание, что взрослые люди сворачивались клубком, принимая позу эмбриона — классический признак того, что психика чересчур перегружена и на горизонте замаячил нервный срыв.

Круглолицый детектив в компании двоих здоровенных любителей пива собрались в дальнем углу, у стоек с алкоголем, на военный совет. Кое-кто из взрослых тоже украдкой прикладывался к бутылкам.

Паренек лет пятнадцати расположился у витрины с журналами. Он доставал их один за другим, пролистывал и швырял на пол. Поддержание порядка никого уже не волновало.

За ночь они стали свидетелями еще девяти смертей. Первые двое были припозднившимися одиночками. Эти погибли мгновенно. Осокин даже не услышал криков. Только когда свора начинала шумно возиться, грызться на стоянке, он понимал: еще один. В третьем случае глава «новорусского» семейства вызвал по мобильному телефону своих бандитов. Трое приехавших по звонку крепких бритоголовых ребят были растерзаны меньше чем за минуту. Одному из них особенно не повезло. Его оставили щенкам-подросткам, видимо, в целях обучения, предварительно изувечив конечности так, что человек не мог ни подняться, ни схватиться за оружие, висящее в кобуре под мышкой.