– Что-то долго не кончают, – делился сомнениями сержант.

Полковник исправил ошибку, прикрыл рот Марине и заржал по – жеребьиному.

– Вот это вдул! – уважительно отозвался сержант.

– Передохни пока, – прошептал Никитос в ухо женщине.

– Ты что решил?

– С тобой пойду, все равно меня никто тут не слушает.

– У меня муж есть!

– Это не повод оставаться здесь и подыхать.

– Здесь все так серьезно?

Не успел он сказать, насколько это все серьезно, как со стороны пансионата донесся душераздирающий вопль, оборвавшийся на высокой ноте.

– Нам надо торопиться, – произнес Никитос, женщина вцепилась ему в руку, он еле смог ее выдрать. – Я еще не все собрал. Дождись, пока я в соседнюю комнату выйду, и опять начинай.

– Я боюсь. Что там происходит? Надо что-то делать! Позвони своему начальству! В

ГАИ!

– Гаишники первыми же меня и шлепнут. Я у них на очень хорошем счету.

Полковник вышел в предбанник и под все усиливающиеся стоны Марины вскрыл паркет.

Носить оружие в санатории было запрещено всем, кроме часовых. Оружие хранилось в арсенале, куда теперь, как понял Никитос, доступ ему был закрыт.

Но Никитос слишком любил оружие, чтобы так легко от него отказываться. Он достал из тайника хорошо смазанный "Умхальтер М-38", двадцати зарядную убойную машинку, способную стрелять очередями. Он бы предпочел отечественный автомат, так как умхальтер славился плохой надежностью и часто заклинивал. Но тут уж не до жиру.

Что имеем, то имеем. Да и запасных обойм могло быть побольше. Но он не рассчитывал на полноценный бой.

В глубине тайничка лежала оборонительная граната Ф-700, цифра в названии указывала разлет осколков в метрах. Весила она полтора килограмма. Когда он положил ее в карман галифе, они едва с него не свалились, пришлось ремень застегнуть на одну дырку туже.

Полковник сидел на полу с карманами набитыми боеприпасами, с пистолетом в руках, прислонившись к стене и вытянув ноги. Последние минуты передышки.

– Смеетесь, значит, над своим командиром? – процедил он сквозь зубы. – Ну-ну!

Он чувствовал, как адреналин насыщает кровь, как она устремляется в мышцы, как приходит в рабочее состояние боевая машина под именем "Полковник Ребрий". Он готовился делать работу, которой его обучали всю жизнь, а то, что его могли убить, нисколько не портило настроения. Дискомфорт вносила разве что мысль, что он даже не поцеловал Марину, не говоря уже обо всем остальном. Ну, это, пардон, война.

– Анекдот слышал про то, как коммунисты на Солнце летели? – спросил Неволин. – Сначала они боялись обжечься, но парторг успокоил, что они полетят ночью. Прям как мы.

– Болтаешь много, – одернул Шорохов. – Ночью над водой голос на три километра слышен. Греби лучше.

– Это еще неизвестно, кто много болтает. Если бы не твой длинный язык, мы бы не шатались в море на ржавом тазу. Будь прочнее ржавый таз, был бы длиннее мой рассказ.

– Замолкли, стихоплет.

Оба были в темном камуфляже, у них имелся один автомат на двоих. Неволину ситуация отчаянно не нравилась. Ему было холодно и противно. Шорохов вообще был омерзителен. Особенно то рвение, с которым тот взялся за дело. Ему доставляли удовольствие любые физические упражнения. Грести, бежать, стрелять. Ему не понятно чувство глубокого удовлетворения от приведенной в порядок документации.

А как обалденно пахнут тома в архиве.

Удалившись от берега на кабельтов, дальше они двинулись параллельно береговой линии, ориентируясь по компасу.