Тишина наступила так резко, то заболели уши. Никитос откопался из-под шубы из земли, листьев и веток и узрел неподвижно застывшего в единственно уцелевшем числе холодного. Не успел он разразиться проклятиями, как холодный с деревянным стуком опрокинулся навзничь.

Теперь Никитос ничего не боялся. Он поднял застонавшую ничего не понимающую Марину, подхватил ее на руки и побежал прочь через поредевший лес.

Когда он выбрался на шоссе, для него стало счастьем, когда он узрел стоящую на обочине машину ГАИ, из которой доносилось Морское радио. В кабине темнела фигура гаишника.

Какие же мы были идиоты, подумал Никитос. В войнушку играли. Он опустил Марину на землю, и, дождавшись, пока она приведет себя в порядок, вышел из леса, она последовала за ним. Гаишник увидел их, присвистнул от удивления и показался из машины.

– Откуда такие красивые? – беззлобно спросил он.

Никитос успел прочитать на жетоне у него на груди: сержант Ларьков. Что-то насторожило его в этом расслабленном хорошем парне. И он даже вроде притормозил, но, откровенно говоря, все это были отмазки для самого себя, чтобы не признавать, как он лоханулся.

Граната на весь лес рванула, не мог он не слышать, и не должен был быть так спокоен, хоть бы встревожился, мелькнула запоздалая мысль. Перед тем как провалиться во тьму, Никитос увидел непосредственно перед своим лицом некий темный предмет, а осознать, что это рукоять пистолета, врезавшего по его непутевому лбу, уже не успел.

29.

– Нам нужен язык, – с бывалым видом заявил Шорохов.

Рассвет застал напарников в пригородной лесополосе. Алга-17 была перед ними как на ладони и производила двойственное впечатление. С одной стороны вид провинциального городка, будто сошедшего с картинок 50-х годов, навевал умиротворение. Насколько хватало глаз, тянулись ровные ряды 2-х, 3-х этажных домов, крашенных невнятной бормалиновой краской. С другой стороны, если долго всматриваться, картина навевало ощущение опасности, такое острое, что холодок проскальзывал между лопаток. Становилось ясным, что город мертвый, и в нем давно никто не живет. Одни окна были выбиты, другие заколоченны фанерой наглухо, словно чумные.

Улицы заросли мусором. Крайне редко кто-то пересекал их быстрым шагом, чтобы исчезнуть под защитой дворов. Машин не было вовсе. Разве что на ближайшем к наблюдателям перекрестке с неработающим просвечивающим насквозь светофором застыл ржавый остов драндулета не установленной конструкции.

Напарники договорились выйти к городу по одному и идти по противоположным сторонам улицы, чтобы не привлекать внимания. В этом городе было принято гулять по одному. Хоть явной опасности не наблюдалось, майор посоветовал Неволину держаться ближе к стенам и в случае чего нырять в подъезд.

Следователь пошел первым и, странное дело, чем он ближе подходил к мертвому перекрестку, тем холоднее становилось. Он списал бы это на нервы, если бы не вырывающийся изо рта пар.

Первого горожанина Неволин встретил сразу же, тот неожиданно вышел на него из-за брошенного кузова, и от неожиданности запаниковал, ему показалось, что незнакомец его подкараулил. Следователь затравленно оглянулся, ища глазами майора. Тот делал энергичные жесты с другой стороны улицы, чтобы он продолжал движение, но Неволин не шелохнулся.

Вышедшим оказался плешивый старик бомжеватого вида. Даже не подняв глаз, он прошествовал мимо, исчезнув в ближайшей подворотне и даже не заметив отважного едва не описавшегося разведчика.

Неволин, пропустив аборигена, с трудом перевел дух, а майор с другой стороны показал ему кулак и жестами велел двигать дальше. Ему что, он здоровый, а следователь кулаками махать не привык.