— А я ничего! — Ерема слегка смутился, но вдруг решился спросить: — А вы… А вы, Август Августович, разве ж ругательства понимаете?

— Боюсь, что лучше всего остального! — засмеялся Монферран. — Их только и слышно, когда ходишь по строительству. Вам так работать легче, а?

— Еще и как! — рабочий, стукнувший болтуна Ерему по шапке, решил тоже вступить в разговор. — Вы, коли чего услышите, не забижайтесь вперед, ваша милость: мы же не обидеть кого хотим, это у нас речь такая.

— Что мне обижаться, я не девица, — архитектор с удовольствием вытянул над пламенем руки и пошевелил пальцами, чувствуя, как они отходят, оживают, и из них исчезает противная ломота. — А что это такое «шут гороховый»? «Шут» я понимаю, а горох-то тут при чем?

Каменщики прыснули было, но тут же принялись кто во что горазд объяснять, да так ничего толком и не объяснили, сошлись лишь на том, что этак просто говорится.

В это время стряпуха, попробовав варево в чане, объявила:

— Ну, мужичье, еда поспела! Принимай лоханки!

Из стоящего отдельно ведра она стала вытаскивать жестяные миски и половником наполнять их до краев. Один из мужиков извлек из мешка каравай хлеба и стал резать, деля его на число артельщиков.

— Едим, как баре, кажный из своей посуды! — заметил молодой, рыжий, как огонь в костре, каменщик.

— Это я распорядился, — сказал Огюст. — И так болеете всякой дрянью, а зараза чаще всего от общей посуды.

— Неужто? — удивился мужик с кудреватой бородой. — Вона как! И то у нас в деревне из одной лохани вся семья ест, так всякую хворь все вместе и получают… Август Августович, а вы не побрезгуете нашим провиантом? Налить вам?

Архитектор почувствовал себя неловко:

— Это зачем? Вам же тогда может не хватить. Я и дома пообедаю.

— Так до дома еще когда доберетесь, а мороз-то дерет. Вы же с самого утречка тут и обедать не ходили, так же и околеть… то есть и богу душу отдать можно. А что не хватит, так это нет: похлебки в чане много! Тетка Глаша, миска еще есть у тебя?

— А то нет? — откликнулась толстая стряпуха. — Из вашей артели на этих днях троих не досчитали, а миски еще у меня… И ложка, нате вам, вот.

Один из артельщиков передал главному миску, до краев налитую дымящимся варевом, с торчащим из него черенком деревянной ложки.

«Интересно, а кухарка моет посуду-то?» — с некоторым опасением подумал Монферран. Но от миски вкусно пахло, и архитектор тут же ощутил такой сумасшедший голод, что забыл обо всех своих страхах. Он зачерпнул ложкой похлебку, дунул на нее и проглотил.

— Скусно? — спросил рыжий парень, заметив явное удовольствие на его лице.

— Очень. А что это такое? Из чего?

— Из капусты квашеной, да на бараньих косточках варено. Кушайте на здоровье! Да вы же хлеба-то не взяли, ваша милость. Берите, чего ж вы! Тут еще есть. Али у вас хлеба не едят?

Огюст усмехнулся, отломив себе небольшой ломтик:

— Хлеб едят везде. Везде, где можно вспахать землю. Так же, как дома строят везде, где есть из чего строить.

— Стало быть, нам, крестьянам, да вам, строителям, работа всюду найдется? — спросил бойкий Ерема.

Монферран кивнул:

— Да. Только здесь ты тоже строитель и об этом не забывай.

— Помню! — парень улыбнулся, и оказалось, что рот у него с двумя щербинками. — Я нынче всем говорю: каменщик я! Во!

— А щи-то понравились мои! — весело воскликнула стряпуха.