Бен прищурился.

— У вас уже были проблемы с наркотиками.

Торк задохнулся от отвращения.

— Вы что, шутите?

Бен переступил с ноги на ногу и занял позицию, напоминающую о фильмах с Брюсом Ли.

— Послушайте, мистер Генри, послушайте внимательно. Я мог арестовать вас на месте, отправить в секретную тюрьму в Румынии. У вас не будет права ни на адвоката, ни на телефонный звонок. Я брошу вас в черный колодец, напущу на вас парочку местных ребят, которые смогут сделать все, что им заблагорассудится! Никто никогда не узнает, где вы и что с вами случилось!

Торк сглотнул. Попытался вспомнить, чему учил его психолог. Специальный прием, опробованный Торком на взбесившемся Стиве.

— Я вас слышу.

— Прекрасно! А теперь живо в машину!

— Черт побери, а расписку вы мне дадите?

Но Бен не слышал. Автомобиль рванул с места.

По дороге Торк молчал. Пожалуй, не стоило ничего говорить, учитывая угрозу невероятной расправы. Лучше посидеть тихо, а потом свалить подальше от этого ублюдка.

Бен наконец открыл рот, лишь когда машина въехала на территорию курорта.

— Я же вам сказал, что займусь этим делом. От вас требовалось всего лишь не высовываться!

— Прошу прощения, — выдавил Торк.

— Считайте, что вы теперь под домашним арестом. Покидать отель можно только с моего разрешения.

— И сколько это продлится?

— Мне нужно поговорить с руководством.

Бен остановился у отеля и вывел Торка из машины.

— А чемодан?

— Считайте, что я его конфискую, пока не посоветуюсь с Вашингтоном.

С этими словами Бен снова сел в машину и захлопнул дверцу.

Сомпорн качал головой над телом мертвой американки. Все шло как-то не так. Она не должна была умирать в его лагере. Но умерла. В какой-то момент ночью поддалась лихорадке. Следовало, конечно, присмотреться повнимательней, вид-то у тетки был и впрямь больной. С другой стороны, американцы — известные нытики, жалобщики, раскормленные взрослые дети, вечно требующие особого к себе отношения. Вот он и не заметил, что с ней. К тому же был занят Шейлой.

Сомпорн не хотел, чтобы ребята поняли, какой он стал небрежный, как легкомысленно допустил смерть заложницы, но приходилось признать, что мысли его поглощены совсем другим: что он больше не может сосредоточиться на деле. Как бы ни пытался он играть роль свирепого капитана пиратов, в голове была только Шейла. Он не мог пересилить себя, не мог не смотреть, как она принимает душ.

Да нет, он даже ничего с ней не делал. Лишь наблюдал, любовался немыслимо светлой кожей. Вчера вечером она позволила ему прикоснуться к себе, намазать спину кокосовым маслом. Сомпорн вспомнил ощущение от прикосновения к нежнейшей, чистой коже, и все нутро его задрожало от восторга. Он и сам не мог понять, отчего так манит его молочно-белая кожа; он просто терял голову, что-то отзывалось в самой глубине души, волнуя почти до слез. Не то чтобы он считал темно-коричневую кожу тайских женщин некрасивой, нет! Однако их кожа не затрагивала те таинственные и глубинные струны… Кто знает, отчего одни выбирают одно, а другие — другое? Кому-то нравится шоколад, Сомпорн же отдавал предпочтение терпкому запаху спелых манго. Буддисты сказали бы, что он предрасположен к алебастрово-белой коже в силу неких событий в прошлой жизни. Это влечение запечатлелось в потоке его сознания, стало частью его кармы и пройдет с ним из одной жизни в другую и в следующую, пока наконец Сомпорн не прервет свой цикл страданий и возрождений и не достигнет нирваны.

Что ж, думал Сомпорн, бывают фетиши и похуже.

Кому-то нравится пеленать друг друга, точно мумии; некоторые женщины носят ошейники и едят из собачьих мисок на полу; есть мужчины, которые любят, когда на них, связанных, писают красавицы-библиотекарши.