— Мама! — девушка взвизгнула и осела. Ее плечи вздрогнули, будто от нанесенного удара.

— Ань, ты чего? — молодой человек ошалело таращился, паника липким обручем сковала виски. Он протянул руку к сжавшейся в комок девушке.

Её било мелкой дрожью. В полуобморочном состоянии, вздрагивая от внезапных и невидимых ударов, прикрывая голову руками, она продолжала исступленно шептать, но из гортани вырывались лишь сдавленные хрипы.

— Ань, чего случилось-то? — Тим наклонился к ней, попробовал обнять. Девушка всхлипнула и сжалась еще больше.

Над беседкой взвыл ветер, порывисто ворвался внутрь, выхватив из рук Тима лист бумаги, отшвырнул в сгущающиеся сумерки. Валерия подобрала под себя ноги, испуганно схватила парня и дернула к себе:

— Тихо ты! Не суйся!

Сквозь мутную пелену начавшегося дождя он видел, как у входа в беседку застыли двое. Не люди, а скорее тени. Бледные, будто стертые ластиком черты, серые призрачные лица обращены к Анне. В немигающих глазах — почтение и… сострадание.

В потоках черной дождевой воды, он видел, как выступившие на худых запястьях Анны кровоподтеки побледнели, будто зализанные непогодой. Хрустальными каплями падали они на каменный пол беседки, отражая в себе неживые лица стражников и белесую тень, окутывавшую девушку. Тимофей боялся пошевелиться и спугнуть наваждение. Он точно видел белое, как саван, одеяние, расшитое серебром и мелким речным жемчугом, видел легкие сапоги с чуть загнутым носком. Видел заправленные в голенища на мужской манер штаны. Светлые, будто припорошенные инеем, волосы осыпали худые плечи, путались с Аниными дредами, становясь их продолжением.

Вспышка далекой молнии выхватила из полумрака серебряное обручье на запястье: полумесяц, сломанный крест. Женщина со змеиными ногами держит в руках пшеничные колосья.

Аня шумно втянула воздух, замерла. Плечи перестали вздрагивать. Руки безвольно опустились, открывая бледное лицо. В следующее мгновение девушка обмякла и стихла.

Тимофей бросился к Ане, сгреб в широкие ладони ее руки, подышал на них, стараясь не пялиться на воспаленные запястья. Сел у ног:

— Ань, ты чего? Чё случилось-то? — голос получился заполошный, испуганный. Он старался взять себя в руки, сделал несколько глубоких вдохов, осторожно растер кожу девушки чуть выше красновато-бурых полос.

Он пригляделся к ним. Около пяти сантиметров толщиной. Кожа исцарапана поперек и изъедена до волдырей. Первая мысль — аллергия на какое-то украшение. «Девчонка вроде как рокерша, а у них всякие примочки на руках, браслеты, напульсники», — промелькнуло в голове.

Логическое объяснение нашлось, а червоточина в душе осталась. Может, из-за того, что Анна вся была изранена и избита.

Подошла Валерия, скрестив руки встала за его спиной:

— Ты видела что-то, верно?

У Ани дрогнули ресницы. Скорбная тень пробежала по лицу, осела в уголках искривленных губ.

— Не понимаю. Что со мной — не понимаю. Смех в ушах, свист кнута и удары. Адски больно, будто кожу живьем, — она всхлипнула, распахнула ворот больничной пижамы: на плечах, шее, спине алели свежие рубцы, затягиваясь на глазах ребят, покрываясь ломкой корочкой.

— Офигеть, — протянул Тим и плюхнулся на пол. Взгляд задержался на красно-черном пятне на девичьей шее. Чай, выпитый у этнографа, неприятно зашевелился в желудке: паук с длинными, вытянутыми в прыжке лапками полз к уху девушки. «Чёрт, это татушка», — приглядевшись, облегченно выдохнул. Паучиха словно живая, хотелось закричать и как минимум стряхнуть членистоногое. Тим почувствовал, как по спине пробежал липкий холодок.

Анна устало опустила голову на руки, плотнее запахнула ворот рубашки.