Поэтому тревожилась, но сама не звонила. Ждала.

К вечеру третьего дня нахождения дочери в экспедиции пробралась холодной змеей мысль: а что, если Анютка не звонит, потому что он все рассказал. От этой мысли внутренности скрутило в тугой узел.

«Он не посмеет». «Столько лет прошло». «Зачем ему это?» Она беспомощно перебирала в голове варианты ответов, и в каждом выходило, что все плохо.

Если рассказал, то все всегда будет плохо. Всегда.

Руки потянулись к мобильному. Активировала список контактов, указательный палец замер над строчкой с именем «Олег». Нерешительно нажала на него, на экране замерла стандартная иконка, одиннадцать цифр и кружок с зеленой кнопкой вызова. Надежда медлила, приложила холодный аппарат ко лбу, с силой надавила на переносицу, изгоняя из головы тревогу, словно демона.

Телефон вздрогнул и простонал рингтоном «Sweet Dreams» Marylin Manson — дочь поставила перед отъездом. Женщина посмотрела на оживший экран: неизвестный номер.

— Алло, — равнодушно отозвалась, снова слепо уставившись в текст на мониторе.

— Надежда Скворцова?

Она сжалась: уже тринадцать лет к ней так не обращались.

— Уже тринадцать лет как Ильина, — холодно ответила она. — Что вам угодно?

— Мое имя Андрис Страуме, я врач-психиатр, наблюдаю сейчас вашу дочь, Анну, — молодой голос с мягким прибалтийским акцентом. Надежда почувствовала, как к голове прибывает кровь. Лицу стало жарко, на лбу выступила испарина.

— В каком смысле наблюдаете?

— В том смысле, что она моя пациентка. Надежда… простите, я не знаю вашего отчества.

— Ивановна. Так что там с моей дочерью?

— Надежда Ивановна, Анна находится в закрытом пансионате. Предварительный диагноз, который я пока могу озвучить, диссоциативное расстройство идентичности. Ее преследуют голоса, пугающие образы. Она жалуется на то, что не видит собственного отражения. А иногда видит в отражении другого человека. Свидетели отмечают, что она заговаривалась, бредила на незнакомом ей языке.

Надежда слушала и чувствовала, что сейчас сама сойдет с ума. Мужчина замолчал, прислушиваясь к ее дыханию.

— Вы меня слышите? — спросил наконец. За окном проехал грузовик, с грохотом пересекая трамвайные пути.

— Конечно, слышу, — женщина подошла к окну, захлопнула. — Спросите лучше, понимаю ли я, о чем вы говорите, и я отвечу — нет! О каком расстройстве может идти речь? Дочь менее недели назад выехала из Москвы и была совершенно здорова.

— То есть вы хотите сказать, что ранее не замечали никаких признаков расстройства у дочери? Ничего из перечисленных мною симптомов?

— Я вам больше скажу — я уверена, что их и сейчас нет. Вы меня разыгрываете, да? По просьбе Олега? Ему мало вытрепать мне все нервы перед поездкой, так еще и сейчас решил добить своими идиотскими шуточками?

Андрис чувствовал, что женщина сильно раздражена. Он по опыту знал: еще несколько фраз, и она взорвется истерикой, перестанет адекватно реагировать, начнет визжать и ругаться самыми страшными словами, на которые способна.

— Я прошу вас не нервничать, — предупредительно проговорил он, — ваша дочь нуждается в помощи.