Энн снова взяла в руки газету и ответила:

— Прекрасно, дорогой. А как он называется?

— Саттон. Я почти уверен, он тебе тоже понравится, Энн.

— Без сомнения, без сомнения, — пробормотала она, уже углубившись в колонки «Таймс».

Затем наступила тишина, и замок был временно забыт.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Никогда прежде мир не был столь прекрасен, Англия никогда не была столь прекрасна, Лондон не был столь прекрасен, как в тот день! И путешествие на поезде, шипящем, пыхтящем и выпускающем пар, как сказочный дракон, тоже никогда не было прежде столь волнующим. По крайней мере, именно так казалось майору Джону Уордлоу, словно сошедшему с картины в форме 9-го уланского полка: его недоверие к железной дороге совершенно пропало. Он вскочил на подножку вагона в Йоркбаунде с такой радостью, что при виде его хорошенькая пассажирка вся зарделась и долго не находила себе места, пока неотразимый, очаровательно прихрамывающий офицер устраивался напротив нес.

Но все ее надежды на то, что офицер завяжет с ней беседу, рухнули, когда он сперва достал последнюю книгу Чарльза Диккенса — «Лавка древностей», а потом, утомившись от чтения, принялся смотреть в окно с таким видом, словно никак не мог налюбоваться мелькающими пейзажами и весенним утром 1842 года.

— Вы приехали из-за границы? — рискнула обратиться к нему соседка.

— Да, я три года пробыл в Индии. И совсем забыл Англию. Забыл, как хороша бывает сельская местность.

— Она и вправду очень мила, — отозвалась девушка, глядя на усыпанные белыми цветами вишневые деревья под белоснежными облаками на голубом небе.

— Она великолепна, — сказал офицер. — Надеюсь, меня больше никогда не пошлют за границу.

— А вы далеко едете?

— До Йорка, а потом — в Скарборо. Повидаться с дедушкой.

На этом беседа оборвалась, и Джекдо снова принялся глядеть в окно, пожирая глазами сменяющиеся пейзажи и с каждым поворотом колес преисполняясь все большего восторга. Юная леди вздохнула, сдалась и обратилась к журналу.

Итак, под стук вагонных колес и свист паровоза, Джекдо углубился в свои мысли и принялся подводить итоги. Сидя в вагоне поезда, он оглядывался на прожитую жизнь и думал обо всем, что привело его сюда и сделало именно таким, каким он теперь был.

Прежде всего, он вспомнил детство; вспомнил, как боялся он разочаровать своего отца; вспомнил свою хромую ногу и лечебную обувь; и свой дар ясновидения.

Потом он подумал о школьных годах; о том, как ему хватало недели на то, чтобы уловить суть нового языка, и как он с жадностью набрасывался на чужие наречия; вспомнил о встрече с Джоном Джозефом, о своей братской любви к нему и о преклонении перед ним как перед героической личностью. Затем Джекдо вспомнил, как начиналась его зрелость, как он потерял невинность в объятиях мисс Фитц; вспомнил, как страстно влюблена была в него Мэри и как возненавидела его миссис Тревельян; вспомнил вкус губ цыганки Кловереллы.

Но ярче всего были воспоминания о Горации: каждую мельчайшую деталь драгоценных видений он перебирал, словно самоцветы в шкатулке. И наконец он вспомнил, как встретился с ней в Гастингсе, — и каким дураком себя выставил.

Поезд въехал в туннель, и Джекдо закрыл глаза. Он был спокоен. Единственное, о чем он сожалел, — это то, что когда-то пытался подавить себе наследственный дар ясновидения. Индия (несмотря на то, что он с радостью покинул се) научила его очень многому в том, что касалось психического развития. На постижение истинной сути раджа-йоги — царского пути совершенствования духа — не хватило бы и целой жизни, а он изучал ее всего три коротких года.