Один из них склонил голову и произнес:

— Это ваш долг, леди Горация.

Он казался безликим, голос шел откуда-то из темных глубин капюшона.

Горация нерешительно двинулась вперед по проходу и остановилась в изножий гроба, стоявшего слева. Под белым атласом она разглядела пару армейских сапог и голубой мундир. Это был Джон Джозеф.

Она не хотела смотреть на его лицо, ей была невыносима даже сама мысль об этом, но какая-то неведомая сила толкала ее вперед. Она наклонилась над гробом, заглянула внутрь и испустила крик ужаса: там лежало не тело ее мужа, а его побелевшие кости. Руки скелета были скрещены на грудной клетке, облаченной в мундир, на шее висел орден рыцаря Мальты, а кивер венчал мрачно ухмыляющийся череп.

Она отпрянула так резко, что чуть не упала на второй гроб, стоявший справа от Джона Джозефа. Чтобы удержать равновесие, ей пришлось схватиться за гроб. С таким же ужасом она обнаружила, что гроб пуст. Он ждал своего обитателя.

Ей пришло в голову, что, возможно, он предназначен для нее: ведь ее сердце умерло вместе с Джоном Джозефом. Но потом ей бросилась в глаза надпись на приподнятой крышке: «Майор Джон Уордлоу, 1817–1849. Покойся с миром».

Горация принялась истерически рыдать и обнаружила, что плачет уже наяву. Она была вся мокрая от пота, и ее била дрожь. К ней подбежала укутанная шалью, но босая Ида Энн.

— Горри, дорогая, что с тобой?

— Мне приснился кошмар. Совершенно ужасный. Ида Энн, мне снилось, что Джон Уордлоу тоже умер, как и Джон Джозеф.

Ее сестра была потрясена. Она еще не забыла о брачных планах, которые строила ее мать и в которых так ярко фигурировал Джекдо.

— О, Боже, надеюсь, что это — не предзнаменование!

— И я надеюсь. Он ведь рисковал своей жизнью, чтобы спасти нас с Джоном Джозефом из плена. Если бы его маскарад открылся, его расстреляли бы на месте. Я не хочу, чтобы с ним случилось что-нибудь плохое.

Несколько минут сестры сидели в молчании, думая о своем друге. Горация с легким смущением вспоминала, как он играл роль генерала Клапки и поцеловал ее с такой неожиданной страстью. А Ида Энн вспоминала тот странный случай на своем дне рождения, когда Джекдо нашли спящим в комнате дворецкого, и он не мог понять, как там оказался.

Потом, чтобы скрыть от сестры, что ее щеки залила краска, Горация встала и подошла к окну. Отдернув занавеску, она взглянула на небо, где серебряные звезды плясали на сапфирной синеве между молочных туч, а ниже, над горизонтом, морозно блестел тоненький молодой месяц.

Было страшно холодно. В прудах между парковыми аллеями, покрывшихся корочкой льда, отражался лунный свет, откуда-то из ветвей доносилось уханье старой совы.

Повернувшись к сестре спиной, Горация произнесла:

— Джон Джозеф говорил мне, чтобы я его разыскала. Говорил, что он сможет мне помочь.

— Ты имеешь в виду Джекдо?

— Да.

Ида Энн подошла к ней вперевалку: ноги почти не слушались ее от холода.

— Это был всего лишь сон, Горри. Может быть, Джекдо жив и здоров. Может быть, мы занимаемся глупостями.

Горация повернулась и улыбнулась сестре, заметив, как на ее строгом личике появилось нежное, любящее выражение.

— Помнишь, когда ты была еще совсем маленькой, ты говорила, что тебя все на свете любят больше, чем других детей?

Ее сестра вздрогнула:

— Да. Как, должно быть, вы меня ненавидели.

— Да. Но теперь все в прошлом.

Сестры обнялись.