— Не знаю. Забавное место. В начале моей жизни у меня не было долгов. Теперь я разорен. Ничего не попишешь. Приходится сдавать внаем. Единственная надежда.

— Но что будет со мной, сэр? Каким будет мое будущее? Я стану владельцем знаменитого поместья?

Мистер Уэбб Уэстон помрачнел:

— Думаю, да. Ужасная перспектива. Бедный мальчик.

Джон Джозеф опрокинул стаканчик портвейна:

— В Британской армии мне карьеры не сделать. Католику никогда не позволят достичь высокого положения. Возможно, мне следует уехать за границу.

Мистер Уэбб Уэстон крякнул и покачал головой:

— Что, другой подходящей профессии нет?

— Нет, сэр. Я всегда мечтал о карьере военного, хотя и верю, что, в конечном счете, погибну на войне.

Мистер Уэбб Уэстон не расслышал его.

— Прекрасная жизнь. Мужское общество. Свежий воздух. Заслуженное уважение. Стоящее дело, — проговорил он.

Джон Джозеф налил себе из графина еще стакан красного вина.

— Да, замок нашел еще один способ уничтожить хозяина имения, — задумчиво сказал он.

— Что ты?

— Я о тебе, отец. Он разорил, высосал все деньги, буквально раздавил тебя.

— Да.

— Но я все же наследник этого скверного места, будь оно проклято!

— Конечно. Всегда было так.

Джон Джозеф махнул рукой:

— Возможно, я просто глуп.

Он подумал, что его родственники Хелен и Джекдо смогли бы его понять, хотя он и не виделся с ними со времени того давно прошедшего рокового Рождества.

Мелодия флейты зазвучала громче. Глаза Джона Джозефа распахнулись, и его зрачки превратились в черные точки в холодной синеве глаз. К нему приближалась пестрая фигура, и на расстоянии было невозможно определить ее пол и возраст. На лицо незнакомец надвинул большую красную шляпу, полы плаща волочились по земле. У губ он держал флейту и казался истинным олицетворением Крысолова.

Джон Джозеф с удивлением уставился на него, но незнакомец, явно не замечая его пристального взгляда, приблизился настолько, что юноша смог разглядеть его. Это был не бродячий музыкант, а смуглая девушка, которая беззаботно брела по лесу. Ее веселые ореховые глаза сияли на загорелом личике, перепачканном грязью, а маленькие смуглые руки мелькали над флейтой, как две бегающие мышки.

— Здравствуй, — сказала она, поймав его взгляд. — Я — Кловерелла. А ты, должно быть, сын хозяина Джон Джозеф.

Он никак не мог поверить в ее реальность и продолжал неподвижно сидеть на месте, напрочь забыв о хороших манерах.

— Я напугала тебя? Прости, я не хотела. Ты раньше не встречал меня здесь, потому что я новенькая.

— Да ну! — это вес, что он смог выдавить из себя мальчишеским фальцетом.

Она села рядом с ним, и Джон Джозеф увидел две грязные пятки и пару загорелых ног.

— Да. Я — побочная дочь старика Блэнчарда. Когда умерла моя мать, я пешком пришла сюда из Уилтшира. Мне не хотелось, чтобы этот старый хрыч видел, как мы голодали. А ты когда-нибудь голодал?

— Э-э, нет.

— Так я и думала. Когда я пришла к нему, он сказал мне, что замок обнищал и обветшал, и что там мне не найдется работы. Но я сказала, что мне не нужна плата, лишь бы было где переночевать. Не хочешь подымить за компанию?

Откуда-то из складок одежды она извлекла глиняную трубку и принялась курить ее, часто затягиваясь.

— Нет, спасибо.

— А ты не очень-то болтлив, как я посмотрю.

Джон Джозеф выпрямился и одернул на себе куртку:

— Я хотел бы напомнить вам, мисс Блэнчард, что вы говорите с сыном своего работодателя.

Девушка так и покатилась со смеху, и Джон Джозеф не смог не заметить удивительно белозубую улыбку на ее черном от грязи лице.