«Удобных случаев» было более чем: в тренажёрном зале Берни показывал плачевные результаты, и Катеринка, всегда снисходительная к штурману-навигатору, теперь регулярно выставляла его на смех. Барнс оскорбился и перешёл к точечной бомбардировке, остроумно и метко высказываясь на Катеринкин счет и строя предположения, что, может статься, на Проционе отыщется гуманоид, который ей понравится, поскольку на «Сайпане» мужики не вышли рылом. Герцога ждёт, – закончил Берни под общий смех.

Такого рода шутки он позволял себе в отсутствие Катерины. Но и при ней продолжал куражиться, стараясь зацепить, высмеять, ударить побольнее. В присутствии капитана Берни молчал как немой. А когда его не было, гостиная хмыкала и хрюкала, стараясь удержаться от смеха. Берни изощрялся, Катеринка как-то держалась, а после плакала, закрывшись в своей каюте.

Так продолжалось, пока о её слезах не узнали Леона и Кэли. Они долго не могли понять, почему она плачет, и с детской прямотой и непосредственностью расспрашивали о вещах, говорить о которых не принято.

Катеринка ненавидела Берни. Ведь он не любил её, просто – хотел. Как все. Всем нужно было только её тело, и не нужна была она сама. А она верила и ждала любви, ведь не может быть, не должно так быть, чтобы – всех любили, а её, Катеринку, никто. Ни мать, которая её содержала и воспитывала. Ни отец, которого у Катеринки не было. Ни Юз с его хомяками. Ни Берни с его пирожными. Юз вычеркнул её из своей жизни, напугав до полусмерти. А Берни оказался подлецом, и теперь злится и мстит, потому что она ему отказала. Если бы любил, не вёл бы себя так.

Леона молча кивала, соглашаясь, и Катеринка принимала её молчание за сочувствие. А Леоне просто нечего было сказать: любовь выходила за пределы сознания андроморфа. Обняв Катеринку за плечи, она тихонько покачивалась вместе с ней. Леона не умела любить, но умела утешать.

Катеринка не поняла, когда внутри рухнула плотина, сдерживающая чувства и эмоции много-много лет, всю жизнь, с самого детства, когда её ругали за слишком громкий смех или слишком долгие слёзы. А ей не хотелось «быть хорошей девочкой и держать свои эмоции в кулаке». Ей хотелось, чтобы мама радовалась вместе с ней, и смеялась, запрокинув голову к небу и задыхаясь от счастья. Хотелось, чтобы – утешала и жалела, а не отсылала в ванную, где девочка, сосчитав до десяти, чтобы хоть как-то оттянуть неизбежное, поливала зелёнкой сбитые коленки и локти, и морщилась, и старательно дула на ранки, чтобы перестало щипать.

Насмотревшись фильмов о любви, Катеринка ждала её – любую. Пусть с разлуками и размолвками, пусть трудную, но непременно разделённую. Неразделённой, материнской, ей хватило. Но мужчины, словно сговорившись, обходили её стороной, аккуратно отодвигали, выбирая её подруг и никогда – Катеринку. Кому нужна недотрога, которая смотрит на мужчин так, будто в чём-то виновата, каменеет от поцелуев и вздрагивает от прикосновений.

– Меня никто не любит, все только притворяются… – плакала Катерина.

Кэли и Леона, почти люди и всё-таки не совсем люди, мало чем могли помочь, и уж тем более не могли научить её женским хитростям и уловкам. Но Катеринка об этом не знала.

Вне подозрений

Таким образом, месть Катеринка совершила чужими руками, что ничуть её не волновало. Так даже лучше. Она будет вне подозрений, что бы ни сотворили её новые подруги. Леоне и Кэли была предоставлена полная свобода действий.

Будь на их месте люди, они бы объединили усилия и действовали как заговорщики. Для био заговор нехарактерен. Они не причинят человеку вреда, поскольку не могут испытывать гнев или зависть.