Шон еще немного прибавил скорость – нос взмыл вверх, корма опустилась, и лодка, подпрыгивая на волнах и едва касаясь поверхности воды, полетела вперед. Оглохнув от рева двигателя, с солеными брызгами на лице и спутанными волосами, я цеплялась обеими руками за ближайший поручень. Море неслось нам навстречу, волны вздымались и расступались, пускаясь в галоп, словно белые лошади, по обе стороны от катера. Тонкая полоска суши осталась далеко позади, а впереди замаячил темный силуэт острова, похожий на спящего динозавра. Закрыв глаза, я подставила лицо ветру и позволила радостному возбуждению овладеть мной. Я забыла о Лулу. Забыла о своем страхе. Я подумала, что он дарит мне этот день в качестве извинения. Он сделал это для меня.

Через двадцать минут волны разгладились, море успокоилось. Вдали, на высоком мысе, показался маяк, а перед ним – ряд узких бухточек и небольших пляжей, и несколько яхт, стоящих на якоре со свернутыми парусами. Шон сбросил газ, и пару-тройку минут мы медленно плыли вдоль берега. Потом, кивнув самому себе, он направил катер в расселину между невысокими утесами.

Вода внизу утратила цвет, а столбы света, падая вертикально вниз, освещали морские глубины. Теперь, когда мы укрылись от ветра, воздух стал неподвижен. Перегнувшись через борт, я водила пальцами по воде и смотрела вниз, на песчаные дюны с вкраплениями каменистых выступов, покрытых водорослями, и снующую туда-сюда рыбу. Замедлив ход, лодка начала покачиваться на волнах. Шон заглушил двигатель, и внезапно стало очень тихо. Было слышно, как скрипит якорь и шелестит тент. Шон ходил по палубе и инструктировал Лулу. Я продолжала стоять, перегнувшись через борт и наблюдая за тенью лодки на песке, которая то расширялась, то сжималась. Пусть она все делает, сказала я себе. Пусть работает.

– Вот так, – сказала Лулу, укрывшись от солнца под навесом, когда Шон спустил якорь. Вид у нее был уставший, глаза утратили блеск, а щеки покраснели. Ее футболка потемнела от пота, ко лбу прилипло несколько прядей волос. Я задалась вопросом, не пожалела ли она о том, что пришла.

Шон указал рукой на маленький, изогнутый дугой песчаный пляж в обрамлении каких-то обломков, с несколькими упавшими от ветра деревьями, грудой камней и полным уединением.

– Пойдет?

Он не сводил с меня глаз, пока я не кивнула. Развернув полотенце, я перекинула ноги через борт и солдатиком прыгнула в воду. Мое тело погрузилось в холод как в футляр; я немного побарахталась, привыкая, потом перевернулась и легла на спину.

Я ждала, что они ко мне присоединятся, а когда этого не произошло, поплыла к берегу. Песок уступил место мелким острым камням, из щелей тут и там торчали жуткие черные иголки. Я как-то наступила на морского ежа – в Испании, когда мы занимались продажей фальшивых таймшеров, – и больше что-то не хотелось. Поменяв направление, я поплыла обратно в сторону лодки. Немного приблизившись к ней, я зависла на одном месте, перебирая ногами и наблюдая за ними. Они сидели рядом на заднем сиденье. Ее рука лежала на подушке, а он развернулся к ней всем телом. Сейчас его глаза были скрыты за очками, футболку он снял, демонстрируя широкую загорелую грудь. Лулу казалась худенькой и бледной на его фоне, плечи у нее были костлявыми. Она повернула голову и уставилась на меня; пару секунд ничего не происходило, но потом она помахала мне свободной рукой. Шон тоже взглянул на меня, но сделал вид, что не замечает.

Через минуту он поднялся на ноги. Лулу свесилась с кормы, а он подошел к штурвалу.

Я ощутила вибрацию двигателя еще до того, как услышала звук: казалось, низкое урчание доносится не с поверхности воды, а с самого дна. Крепко взявшись за штурвал, Шон обернулся и посмотрел на меня поверх плеча. Я ощутила мокрый шлепок на щеке и тут же едва не задохнулась: соль обожгла мне гортань. Я закричала и начала плыть – голова задрана слишком высоко, в глазах туман, солнце слепит, мозг занят мыслями о камнях и морских ежах.