С минуту я стояла, привыкая к своим ощущениям. Дома сами подсказывают тебе, как себя вести. Я мало что помню из нашей жизни в квартире вместе с Джой, но в домике Ормородов в Гастингсе был толстый кремовый ковер, отчего у тебя возникало чувство, что надо смотреть, куда наступаешь, словно ты самая грязная вещь в этом доме. В «Фэйрлайт-хаус» все поверхности были обшарпанными, а стулья через один поломанными – невозможно было даже думать о нем как о своем доме. Это была просто крыша над головой и стены по бокам – там ты мог бесцельно шататься из угла в угол или пытаться отыскать место, чтобы побыть одному.

Я не могла понять, что чувствую здесь. Дом, казалось, замер и как будто затаил дыхание. Передо мной была лестница и открытая дверь в гостиную, а налево уходил узкий коридор. Туда я и свернула. Коридор кончался дверью – толкнув ее, я очутилась в просторной, светлой кухне. Плитка на полу, синие и белые изразцы на стенах, медные кастрюли, свисающие с крюков над плитой, белая раковина – глубокая, как в ресторане. Кофемашина, чайник, тостер. Огромный серебряный миксер. Одна из полок была уставлена неимоверным количеством корзинок. В помещении было пусто и чисто, не считая использованного чайного пакетика, оставленного кем-то на краешке кухонного островка. Под ним образовалась стекающая на пол красно-коричневая лужа. За кухонным островком стоял большой стол со стульями; открытые двери выходили на террасу, где виднелись еще один стол и керамические горшки; лужайка, утыканная кустами и фруктовыми деревьями, шла под уклон, упираясь в какие-то здания.

Поставив коробку с продуктами на прилавок, я вышла из кухни через дверь, ведущую в маленький кабинет – тесный, с нависающими над головой деревянными балками и протертым ковром, – а оттуда попала в комнату отдыха. В царящем здесь полумраке я различила мягкий темно-серый диванчик и два кресла с прямыми спинками, стоящие возле гигантского камина, кирпичная кладка вокруг которого почернела от сажи. Я открыла защелку на двустворчатой двери и потянула половинки на себя, затем отперла ставни и толкнула их наружу. Комнату наводнил ленивый теплый свет. На стене висела картина с изображением деревни и холма за ней. За стеклом, на фоне холма, я увидела крошечных расплющенных насекомых. Бедолаги. Наверное, заползли внутрь и застряли.

Я вышла из комнаты через другую дверь и сразу очутилась в прихожей. Проход, ведущий в противоположную от кухни сторону, упирался в закуток, где стояла стиральная машина, стопками лежали разнообразные полотенца и были расклеены записки со строгими надписями вроде: «Синие полотенца предназначены для бассейна. Белые полотенца ни в коем случае не должны покидать пределов дома». Еще за одной дверью была отдельная ванная, где дизайнер прибегнул к разнообразным ухищрениям – симпатичные картинки, изысканное мыло, корзинка для рулонов туалетной бумаги, – только чтобы отвлечь тебя от резкого запаха мочи.

В прихожей я снова бросила взгляд на убегающие вверх ступени лестницы, но решила не испытывать удачу. Я вышла из дома через парадную дверь – после царящей в доме прохлады жара просто сбивала с ног. Закинув на плечи рюкзак, я взяла чемодан за ручку и поволокла его за угол дома – в том же направлении, куда направилась Ребекка. Здесь гравий уступал место колючей траве. За моей спиной располагалась терраса, а впереди – лужайка с наползавшими на нее длинными, угловатыми тенями. Чуть поодаль, за несколькими фруктовыми деревьями, виднелась изгородь с калиткой. За ней поблескивала вода, а по обе стороны калитки тянулись каменные постройки кремового цвета, одна из которых, по всей видимости, и была «голубятней».