– Уверена, на окрестных полях не растет ничего такого, чтобы для уборки урожая понадобился комбайн.

– Ты права. – Он всунул ноги в сандалии. – Как и во всем остальном, я уверен.

Я посмотрела на него с подозрением, но он блаженно улыбнулся, как будто в его словах не было никакого подтекста.

Когда мы шли по лужайке, он спросил меня, часто ли я готовлю на дому для больших компаний.

– Да. Но не всегда летом. Обычно у меня больше работы во время лыжного сезона. Я порой по полгода дома не бываю. Повезло мне.

Роб одобрительно хмыкнул из вежливости, а когда мы свернули за угол дома, я спросила его, катается ли он на лыжах.

– Нет. Прозвучит странно, если я скажу, что я этого идеологически не приемлю?

Не сдержавшись, я засмеялась.

Когда мы дошли до ворот, он открыл их и придержал створку, пропуская меня вперед.

– Уверен, все было бы иначе, если бы я занимался этим с детства, – сказал он. – Но в Салфорде, где я вырос, на лыжах особо никто не катался.

Я могла бы ухватиться за его слова о Салфорде, чтобы сменить тему, но мне надо было убедить его в том, что я та, за кого себя выдаю, поэтому я сказала ему, как сильно люблю Валь-д’Изер:

– Во Франции лучший снег. Кому-то нравится Швейцария или Италия, но там нет такого разнообразия трасс.

Нажав кнопку на брелоке, он открыл машину и сел за руль. Наклонившись, засунул стопку бумаг в бардачок.

– Запрыгивай, – сказал он, открывая пассажирскую дверцу.

Мне обычно наплевать, что обо мне думают люди. При моей работе необходимо уметь абстрагироваться от этого. Но, сев в машину, я с удивлением осознала, что хочу понравиться ему. Мне пришлось заставить себя продолжить:

– Разумеется, Французские Альпы дорогие, но ты знаешь, за что платишь.

– Я это запомню, – сказал он, пристегиваясь.

– К сожалению, у меня возникают проблемы из-за языка: я не знаю ни слова по-французски.

– Ни единого слова?

Я начала уставать от этой лжи, но не могла остановиться.

– Ну, разве что «бонжур», но на этом, пожалуй, все.

Роб завел двигатель и начал потихоньку отъезжать от живой изгороди. Раздался такой звук, словно что-то порвалось, а потом, когда он завершал разворот в три приема, что-то заскребло по двери.

Я попыталась найти еще какую-нибудь банальную тему, где у меня есть собственное мнение.

– Но когда ты весь день бороздишь склоны, есть хочется только французскую еду, – набрав в грудь побольше воздуха, сказала я. – Я хочу сказать, ну кто ест фондю, в самом деле? О чем только думают эти швейцарцы? Фу.

Взглянув на меня, он коротко улыбнулся, затем снова перевел взгляд на дорогу. Он ехал на удивление медленно, положив на руль обе руки.

– А мне нравится сырное фондю. – Он пихнул себя локтем в живот и скорчил горестную мину. – Видимо, со мной что-то не так.

Я опустила стекло со своей стороны. Небо пестрело ажурными облачками, солнце еще не поднялось высоко, и его косые лучи рассеивались в тумане над полями. Подсолнухи отбрасывали длинные тени. В воздухе витал аромат геля для душа – такого же, какой был у Лулу. При других обстоятельствах запах был бы приятным. С Робом было хорошо: он был веселый и привлекательный – может, даже более привлекательный, чем нужно для моего спокойствия. Мне просто нужно было через это пройти. Я невольно вздохнула.

– Красиво здесь, правда? – сказал Роб. – Намного симпатичнее, чем там, где живет мой брат.

– Твой брат живет во Франции?

– Да.