Солженицын, видимо, чувствует, что его слова могут шокировать его читателей, и в запальчивости восклицает: "Удивятся, что за циничное, что за отчаянное состояние умов? И вы не думали о бедствиях огромной воли? - Но воля-то нисколько не думала о нас! Так вы что ж: могли хотеть мировой войны? - А давая всем этим людям сроки в 1950-м до середины 1970-х, что же им оставили хотеть, кроме мировой войны?" (С. 50).

Солженицын, разумеется, неправ, что воля нисколько не думала о лагерях. Большинство родных и близких помнили о своих мужьях, братьях, друзьях, находившихся в заключении, ждали их, писали письма и собирали посылки. Между тем возвращаясь снова к этой же теме в конце книги, Солженицын пишет: "Никакому благополучному ни в западном, ни в восточном мире не понять, ни разделить, может быть, и не простить этого тогдашнего настроения за решетками... Какую же искалеченную жизнь надо устроить, чтобы тысячи тысяч в камерах, в воронках, в вагонах взмолились об истребительной атомной войне, как о единственном выходе?" (С. 418).

Да, простить это трудно. Да, Солженицын пережил страшные и трудные времена, когда калечились и ломались даже и очень сильные люди. И это показывает судьба самого Солженицына. Он жертва этого времени, которое воспитало в авторе "Архипелага" не только твердость и мужество, необычайную настойчивость и упорство. Это же время взлелеяло и развило в Солженицыне и такие черты, как непримиримую ожесточенность, граничащую с фанатизмом, приверженность к узкой идее и невозможность испытывать ничего, кроме вражды к людям иных взглядов и убеждений, неумение видеть жизнь и действительность во всей их многогранности, пренебрежение к средствам для достижения своих целей. И хотя теперь все усилия Солженицына концентрируются на борьбе против социализма и "Передового Учения", по своим приемам эта борьба слишком напоминает все то, что он сам так справедливо обличает в "Архипелаге".

В третьем томе "Архипелага" Солженицын рассказывает о комбриге И. С. Карпуниче-Бравене, который в годы гражданской войны сам подписал немало смертных приговоров, даже не читая списки, приносимые ему из Особого отдела. После 20 лет Колымы этот комбриг поселился на дальнем сельском хуторе и отказался подать заявление о реабилитации. Он работал на ого

224

роде, а в свободное время записывал из книг различные афоризмы, например: "Мало любить человечество, надо уметь переносить людей". "А перед смертью, свидетельствует Солженицын, - своими словами, да такими, что вздрогнешь - не мистика ли, не старик ли Толстой? - "Я жил и судил все по себе. Но теперь я другой человек и уже не сужу по себе".

К сожалению, Солженицын не научился еще переносить людей и продолжает жить и судить только по самому себе.

Июль 1976 года

Твардовский и Солженицын

(к выходу в свет книги А. И. Солженицына

"Бодался теленок с дубом")

Предварительные замечания

Новую книгу А. И. Солженицына я прочитал с тем вниманием, которого она безусловно заслуживает. Захватывают уже первые страницы книги. Неожиданный и быстрый успех писателя, художника, артиста, переход от полной неизвестности к ошеломляющему успеху и всемирной славе - этот сюжет недаром стал основой многих кинофильмов, продолжая, несмотря на свою примитивность, волновать воображение зрителей.

Но то, что для миллионов зрителей остается обычно красивой иллюзией, в судьбе Солженицына стало реальным фактом. И, главное, его успех был вполне заслуженным: уже первые из опубликованных им повестей и рассказов составили веху не только в развитии литературы, но и всей общественно-политической жизни в СССР.

Приковывает и великолепно написанный (уже за границей) последний раздел книги - "Пришло молодцу к концу", где автор рассказывает о самых драматических неделях своей жизни - от публикации первого тома "Архипелага" до высылки из СССР.