— Да в нем батарейки почти сели, — Юрасову, очевидно, было жалко отдавать фонарик.

Наконец, добрались до входной двери, так и не выяснив, кто же хлопнул тяжелой створкой.

— Ветер исключается, — Родион попробовал, насколько туго открывается дверь.

— Может, кошка какая забралась, а потом выскочила, — предположил сыщик.

— Здоровенная должна быть кошка, — поправил его Родион. — С леопарда.

На крыльце, наконец, маленький сыщик вручил фонарик Родиону.

— Аккуратнее, — напутствовал он. — Слушай, а что там такое? — спросил Род по дороге к машине.

— Как — что? Кладбище, конечно. Когда-то здесь село стояло, но к семидесятым молодежь в город подалась, старики большей частью вымерли. А потом кто-то брошенные дома поджег. Рассказывают, за несколько дней все выгорело. Теперь, как видишь, заросло, и не разберешь, где дома стояли. Остались только старые могилы.

Родион забрал из салона пакет с шашлыками, купленными по дороге, и бутылку красного вина. Когда сыщик развернулся и уехал, Род побрел обратно к оскверненной церкви.

Поел он прямо на паперти, а затем вошел внутрь. Освещая путь фонариком, нашел книжный шкаф, который заметил, когда они еще только пришли. Просмотрев корешки книг, обнаружил разрозненный том сочинений Гоголя издания Брокгауз — Эфрон.

С книгой под мышкой добрался до одного из приделов, где, как сообщил ему сыщик, обитал в свободное от мистерий время Бруно Ковальский. Здесь стоял стул, бронированный сейф, керосиновая лампа и вполне сносный диван с кожаными подушками.

Поковырявшись при свете лампы с замком сейфа и плюнув на это дело, Родион растянулся во весь рост на диване и открыл книгу наугад.

В животе урчало. То ли шашлык был несвежий, то ли вино чересчур кислое.

«Страшна освещенная церковь ночью, — прочитал он, — с мертвым телом и без души людей».

— Надо же было сразу попасть на «Вия», — пробормотал Родион и покосился на занавесь, чуть колыхавшуюся от невесть откуда взявшегося сквозняка.

«Чуть только слышится легкий треск какой-нибудь отдаленной свечки, или слабый, слегка хлопнувший звук восковой капли, падавшей на пол…» Он прислушался. Кажется, они загасили все свечи. Но что это потрескивает? Керосиновая лампа? Звук шел откуда-то из темноты, где в лабиринтах черной материи затаились мрачные экспонаты.

Может, сверчок, подумал он. Или часы какие тикают.

Но звук был неритмичный. Ну конечно же, мышь скребется, решил Родион, положил раскрытую книгу на грудь и вперился в черноту, слегка разбавленную светом горящего керосина.

Сыщик сказал, что наверху хранятся какие-то заспиртованные органы. Из ужастиков, которые, кстати, Родион не любил, но всегда смотрел, когда показывали по телевизору, он смутно представлял, для каких ритуалов могло потребоваться содержимое банок.

— Разрезали и заспиртовали, — произнес он вслух и даже чуть вздрогнул оттого, как прозвучал в тишине его голос.

Допустим, стал он размышлять уже молча, патологоанатом знал, что у Бруно водятся деньжата. Рассказал об этом Валентину. Вместе они решили ограбить. Вряд ли собирались сразу пойти на убийство. Хотя, конечно, кто знает, как там все произошло на самом деле. И, конечно же, патологоанатому не представляло особого труда профессионально расчленить труп и разложить по банкам.

— Нет уж, я не полезу по этой скрипучей лестнице проверять, так ли это или нет, — сообщил темноте Родион и снова взялся за книгу.

«…труп уже стоял перед ним на самой черте и вперил в него мертвые позеленевшие глаза. Бурсак содрогнулся, и холод чувствительно пробежал по всем его жилам.