Вряд ли можно было придумать более лучших раскладов для того, чтобы Стамбул стал Царьградом. Все увязнут в войне, будут ждать от России помощи, готовые закрывать глаза на любые иные действия моей империи, кроме как в Центральной Европе.

Но нужно работать с тем, что имеем.

— Яков Яковлевич, Вы прониклись смыслами? — спросил я Штеллина.

— Более чем, Ваше Императорское Величество! — все еще растеряно отвечал издатель и педагог.

— Тогда работайте! — сказал я и встал, показывая, что разговор закончен.

— Кого-то еще позвать, Ваше Величество! — как только за Штеллином закрылась дверь, в нее протиснулся Илья.

Эта дверь сегодня еще не один десяток раз откроется и не один десяток человек переступит порог моего кабинета.

— Музыкантов ко мне! Из тех, кто во дворце. Желательно Франческо Арайю, — повелел я Илье [Арайя был придворным музыкантом, сочинителем опер и при Анне Иоанновне и при Елизавете Петровне, да и при Екатерине II трудился].

Но пришел Луиджи Мадонис. Пришел быстро, как будто ждал аудиенции в приемной. Кроме того, он принес уже расчерченные нотным станом листы бумаги. Да, чаще всего именно этот скрипач, руководитель придворного оркестра, первым оценивал мои произведения.

Следовало бы отметить, что то, что русский наследник, а нынче уже и император, пишет гениальные музыкальные произведения, привлек в Россию немало хороших музыкантов. Среди приехавших хватало и таких, которые могли бы составить конкуренцию Мадонису и в игре на скрипке и в умении руководить музыкальным коллективом. Однако тетушка не меняла Луиджи, не стану и я. Для моих нужд, умений и навыков этого весьма, при прочих, хорошего музыканта, хватит.

— Луиджи, рад, что Вы подготовились, — констатировал я факт.

— Ваше Императорское Величество! Если дело стоит за тем, чтобы ходить за Вами, как апостолы за Иисусом Христом и записывать Ваши гениальные произведения, я готов, — высказался музыкант и уставился с некоторым раздражением на своего переводчика.

Мадонис говорил сейчас на итальянском языке, между тем, он уже сносно изъяснялся и на русском. Однако, в моменты волнения всегда переходил на родной язык, в его неаполитанском звучании.

— Да, сеньор Мадонис, сейчас мы с Вами запишем музыку одного произведения. Оно сильно отличается от тех печальных творений, что я написал по случаю скоропостижной смерти любимой тетушки. Я бы сказал, что это призыв, клич. Не к кому-то одному, а ко всему русскому народу, к его глубинному чувству справедливости, — немного увлекся я патетикой.

Речь шла о «Вставай страна огромная». Я хотел, чтобы эту песню, наряду с «Прощанием славянки» играли повсюду. Чтобы обозы с солдатами отбывали под гром оркестра, исполняющего эти произведения, чтобы в ресторации «Элит» даже заядлые игроманы вставали под звуки песни, чтобы слезы проступали даже у прожженного купца, что ранее был готов продать товар хоть бы и врагу России, главное прибыльно.

— Это невозможно, Ваше Величество! — выпалил Луиджи, осекся, но переводчик уже успел донести до меня слова. — Простите, я имел ввиду, что Вы пишете музыку в столь ее многообразии: песни для казаков, полонез, просто гениальные реквиемы по почившей императрице, теперь и это произведение — оно совершенно иное, чем все остальные до того.

— Что на душе, Луиджи, то и пишу, — ответил я.

Далее разговор пошел об ином. Я хотел, чтобы Луиджи Мадонис, как и Франческо Арайя, как и еще один их коллега Доменико Далолио, потрудились и создали пять-шесть коллективов для исполнения патриотических песен.