Дело в том, что зажигалки были проданы, но сразу же мое торговое представительство чуть не подверглось обвинению в шарлатанстве. Проблема хрупкости кремня решена не была, а запасными частями делу сильно не поможешь. А вот спички — это да. На лет так двести расходный продукт. Если удастся сохранить в тайне процессы изготовления бертолетовой соли, названной в этом мире «Ломоносовской», то можно некоторое время иметь монополию на неизменно востребованный товар. Тут и в цене можно особо не стесняться.

— Что еще, Михаил Васильевич? — спросил я.

— К сожалению, до открытия университета много занимался его обустройством, поиском профессоров и уговорами капризных ученых служить, — Ломоносов развел руками.

— Как раз-таки по поводу поиска профессоров. Как поживает Ваш друг и наставник господин Эйлер? Не сильно его отягощают те двести рублей, что он получает от Петербуржской академии наук? А сам крайне редко покупает за казенный счет книгу? [Эйлер числился членом Петербуржской академии наук, получал жалование, пусть и не значительное, а работал в Пруссии] — спросил я русского ученого и приметил у него изменение настроения.

— Ваше Высочество, господин Эйлер — действительно мой друг, и я… — начал возмущаться Ломоносов.

— Не утруждайтесь, я не ищу с Вами ссоры, просто мне определенно не понятно, почему господин Эйлер до сих пор не в России. Он и русский язык знает, и не был обижен при Анне Иоанновне. Я лично положу ему жалование в две тысячи рублей, дам дом в аренду. Уговорите его, это гениальный человек! — я вновь отпил уже остывший чай.

— С Эйлером может получиться, но, к сожалению, Карл Линней наотрез отказывается ехать, — разочарованно сказал Ломоносов.

— Патриот Швеции? Воинственную партию «шляп» поддерживает? Или еще что? — спросил я.

Я был уверен, что позвеню монетами — и все знаменитости слетятся в Россию. Соберу тут цвет научной мысли современности и хоть немного продвину русскую науку. Ничего подобного! Люди не слишком охотно идут на перемены, особенно, если они признаны, а иных нам и не надо. Эйлер, насколько я осведомлен, всерьез рассматривает вариант с переселением. Фридрих Прусский не самый щедрый правитель, я же предлагал, кроме жалования в Академии наук, еще сверху и немало.

— Пусть так. Опишите Карлу, что мы согласны с переездом троих его «апостолов» [так в РИ звали учеников Линнея]. Меня интересует прежде господин Дэниель Роландель. Пригласите Линнея почитать лекции в университете, полезно будет для всех. Деньгами на это не поскуплюсь. Завлекайте ботаников еще исследованием Сибири и Камчатки, там уже есть собиратели образцов растений, так что Линней не получит знаний, если не станет с нами общаться.

— Так, может, и сам Линней приедет. Он падок на новые исследования. А Сибирь, Камчатка — темный лес, требующий много сил и исследований, — усмехнулся Ломоносов.

— Михаил Васильевич, как всегда, то, что скажу — тайна. Кое-каких вещей нету в тех бумагах, что я Вам передал. Так что самостоятельно проработайте, пожалуйста, — я дождался реакции ученого и продолжил. — Бумажный пух и спиртус, больше ничего не знаю, надеюсь вы сделаете открытие. Должно получиться горючее вещество [главный герой говорит о создании бездымного пороха, но кроме того, что в его изготовлении участвует хлопок и спирт, ничего не знает].

Михаил Васильевич ушел, а я остался в гордом одиночестве. Определяющим словом в моем ощущении реальности было «одиночество». Дети живут своей жизнью, пока бороться за право быть с ними — только обречь себя и их на большую разлуку. Жена… Н-да! Был еще человечек, с которым хотелось бы встретиться, и не только, но нельзя, даже потому, что подвергну ее опасности.