— Соратник в виде меня, Ваше Высочество, али дворянства московского… — придя вроде бы в себя, Трубецкой вновь замялся.

— Вас, Никита Юрьевич, и не только. Москву мы вычистим, выметем мусор метлой да будем смотреть, кабы грязи в Первопрестольной было в меру. Искоренить ворье да разбойников, мыслю, невозможно, но умерить их в Москве настолько, чтобы и ночью люди ходить могли, сие можно. Много домов пожгли, и я намерен сие пространство заполнить. Имею намерения и дороги устлать. Без камня, деревом, я после покажу мои записи, как сие сладить, — я сделал паузу. — Но то начинание и так бы сладили… Так что нужны те, кто станет рядом.

Тут уже запнулся я. Дело в том, что большим моим промахом было то, что за мной, кроме грубой силы, был только титул, и больше ничего и никого. Казаки — это хорошо, егеря — не менее. Возглавлял бы я некую промосковскую партию старой аристократии, Шуваловы еще раз, а то и два, подумали, стоит ли начинаться со мной интриговать. Но пока моя команда слабовата.

Москва была обижена. Многие старинные рода, кичащиеся славой предков, оттерты от пирога под названием система управления и влияния в Российской империи. Имея огромные площади земли, на которых проживало много люда, они не влияли на решения в империи и встречали препятствия к собственному развитию. Насколько было обидно тому же Трубецкому наблюдать за взлетом Петра Шувалова? Вот ведь правда: из грязи в князи, вернее, в графы.

Мне же нужны были союзы пусть временные, если союзнички будут себе на уме, или долговечные, если станут хорошими исполнителями моей воли, меньше двигая вперед свою выгоду.

— На что я могу надеяться? — сухо, по-деловому спросил Никита Юрьевич Трубецкой, видимо, принявший решение. — И уповаю на благоразумие Ваше и дарованное господом здоровье императрицы Елизаветы Петровны.

Непрозрачный намек. Да я и не собирался смещать тетушку, видел, что многим она удобна, да и последние ее действия, направленные на укрепление своего трона, не позволяли надеяться на быстрый переворот. Затевать же заварушку не было резона, если меня до сих пор не стерли из списка наследников.

— Никита Юрьевич! — пожурил я пальцем Трубецкого. — Тетушка моя — императрица, а я не собираюсь менять сие обстоятельство, но все мы под Богом ходим. Вам же, коли соратником станете и разделите со мной все чаяния о благе Отечества, можно стать и Вице-канцлером.

Молчание длилось довольно долго. Было непонятным, что именно обдумывает князь Трубецкой. То ли ему мало быть вице-канцлером, но по моему разумению, он никак не тянул выше. То ли, напротив, немало предложил, и князь боится подавиться куском.

— Мне сложно понять, Ваше Высочество, чего именно Вы ждете от меня, смею предположить, что покорности, как требовал того и Ваш дед. Но покорность Вашему славному предку нередко держалась на том, что чаяния Петра Великого были разделяемы его «птенцами». По сему и мне было бы полезным понять, как Вы видите Россию, — Трубецкой посмотрел на меня, но, встретив мой взгляд, отвернул голову.

Проявляет покорность?

— Елизаветинские ставленники может и хороши, но они тетушки. Будущему императору нужны люди, с которыми он придет править. Те, кто волю государеву будут почитать превыше иного. Служить честно, но не выслуживаться. А Россия должна быть великой державой, где станут ладить лучшие товары, где станут выплавлять больше за все государства железа. Но главное — твердый трон и прямое престолонаследие, — обтекаемо ответил я.

— Боюсь обидеть Вас, Ваше Высочество, но нужно поработать рядом, понять и тогда отдаться и сердцем и душой на Вашу волю, — неуверенно говорил Никита Юрьевич Трубецкой.