— По ночам солдаты и казаки будут дежурить, у каждого плутонга или десятка будет свой участок. Будут и две сотни конных, что на подхвате, случись что, — я пристально посмотрел на Татищева. — Алексей Данилович, как только прибудут казаки, отлучайте от службы всех московских сыскарей, всех.

— Ваше Высочество, но как же так? — пытался возмутиться обер-полицмейстер, но как-то вяло. Мой напор после эмоционального всплеска от злобы усиливался.

— Господин Татищев! Либо исполняете, что велено государем-цесаревичем и генерал-губернатором Москвы, либо езжайте и жалуйтесь матушке-императрице! Вы же ей напрямую в подчинении? — я поднял руку предупреждая возмущение обер-полицмейстера. — Я не закончил, Алексей Данилович! Своей волей я приказываю усилить досмотр дорог на выезде из Москвы, там станут мои люди. О других делах для искоренения разбоя в городе я скажу после.

Сам себе поражался: так жестко, бескомпромиссно я еще себя не вел, что-то просыпается во мне. Так хотели некоторые личности сломить, сделать из меня куклу безвольную, а теперь и самому страшно, ибо может внутренний зверь вырваться наружу и тогда…

— Простите великодушно, Ваше Императорское Высочество, не чрезмерны ли намерения Ваши? — осторожно спросил Трубецкой.

— Чрезмерными, Никита Юрьевич, были воровские поджоги московских домов. Узнал я и о том, что купцы да ремесленный люд, даже мануфактурщики платят мзду и московскому полицмейстерству и ворью. Кто сие допустил? Грешить на почившего генерал-губернатора не стану, но и Вы были в Москве годом ранее, — я вновь бросил жесткий взгляд уже на Трубецкого. — Никто о сказанном здесь знать не должен!

Я встал и всем своим видом показал, что больше не собираюсь общаться. Ничего не имею против и Трубецкого, и Татищева, вероятно, они достойные люди, мы мало знакомы. Но такой бардак в Москве допустили, что, ей Богу, хочется выпороть. И Татищева тоже плетью по спине огреть, несмотря на то что в Москве тот не бывает, но ведь главный полицмейстер. Это он за все в итоге отвечает. Его подчиненные проворовались.

Оба чиновника засобирались покинуть мой кабинет.

— Никита Юрьевич, я попросил бы Вас остаться, — сказал я спешащему побыстрее уйти Трубецкому. — Присядьте!

— Я весь во внимании, Ваше Высочество! — сказал сбитый с толку князь.

— Никита Юрьевич, я наслышан о Вас, как о человеке деятельном и способном, — говорил я, двадцать три года отроду, пятидесятидвухлетнему мужчине.

Но, черт возьми, уже двадцать три года! С моим статусом уже и умудренный старик не станет называть наследника «отроком», как-то выпало из головы понимание, что в этом возрасте я никак не могу считаться неразумным, если по жизни не клинический идиот. Нужно так себя и позиционировать перед верноподданными государыни и после, когда они станут моими подданными.

— Ваше Высочество, способен я али нет, то дела должны говорить, — дипломатично ответил один из богатейших людей Москвы и не последний богатей в России.

— Давайте, князь, к делу! — прекратил я политесы и упражнения в плетении словесного кружева. — Я стану говорить прямо: мне нужны соратники.

Мимика на лице Трубецкого менялась от удивления к задумчивости, от непонимания к радости. Жаль, легко читаем князь, к примеру, дипломатическую работу не потянет, там такие «покер фейсы» держать надо, что далеко не каждый способен, будь он умен и образован.