— Уйди! — прорычал я. — Не видишь, кто перед тобой стоит?

У дверей, что вели в императорскую приемную, которая находилась у спальни Елизаветы, стояли четверо гвардейцев.

— Ваше Высочество, не велено, приказ был, — неуверенно изрек гвардеец, и уже через пару секунд все четверо валялись на полу, корчась от боли.

Дверь была заперта, и понадобилось две попытки, чтобы ее вышибить.

— Ваше Императорское Высочество! — будучи уже в годах, с дряхлеющим телом, но все еще со светлой головой, канцлер первым успел проанализировать ситуацию.

Остальные присутствующие стояли и, словно рыбы, выуженные на берег, хватали ртом воздух.

— Вы, почему Вы здесь? Воля императрицы была оставаться в Москве! — прошипела Марфа Егорьевна Шувалова.

— А Вы, сударыня, кто есть, чтобы волю императорскую трактовать на свой лад? — я охватил взглядом всех присутствующих. — Я не вижу Вашего мужа, статс-дама Шувалова. Почему в столь сложный час его здесь нет?

Мой напор был, может, избыточно жестким, но передо мной была та, кто в не меньшей степени виновна во всех моих злоключениях, чем ее муж. И свою порцию мести она уже получила, лишившись мужа и, вероятнее всего, власти.

— Ваше Высочество, Елизавета Петровна сама просила Марфу Егорьевну остаться и быть рядом с ней, — Михаил Илларионович Воронцов решился на защиту женщины.

— Рядом, вице-канцлер, не одно и тоже с тем, что статс-дама на свой лад трактует волю государыни. Не правда ли? — не оставил я шанса Воронцову на ответ.

Скажи он «нет» и тем самым усомнится в моих словах. В таком случае, я не убоюсь приказать увести пока еще вице-канцлера вообще вон. Ну, а его согласие — это поражение без какого-либо боя.

— Что с тетушкой? Это первостепенное! А никак не желание убрать подальше законного наследника престола Российского, государя-цесаревича, внука Петра Великого, — наступила пауза, никто не решался говорить.

— Больно худо матушке-государыне, медикусы говорят, что апоплексический удар ее хватил, — ответил Алексей Григорьевич Разумовский.

— Отчего двери в ее покои закрыты? — задал я очередной вопрос.

— Так пользуют ея, матушку нашу императрицу, государь-цесаревич, — ответил Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.

В небольшом зале возле спальни Елизаветы собрались наиболее близкие ей люди. Это был Разумовский, Марфа Шувалова, Бестужев-Рюмин, вице-канцлер Воронцов, в углу тихо плакал Иван Иванович Шувалов.

Когда мы проходили по коридорам и залам дворца, я замечал иных придворных, среди которых была и мать Петра Румянцева, и брат тайного мужа государыни Кирилл Разумовский, и еще немало вельмож. Кто-то из них переговаривался, кто-то в некоем ожидании прохаживался взад-вперед.

В углу одной из залы, где переговаривались молодые фрейлины раздался заливистый девичий смех. Умирала государыня, которую в будущем могут именовать «веселой императрицей». Умирала под смех и веселье.

— Кто из медикусов смотрел государыню? И кто нынче с ней? — задал я очередные вопросы.

— Медикусы руками разводят, с государыней Антон Иванович Кашин. Он взялся лечить Елизавету Петровну и уже не дал ей помереть, на грудь силой жал, она в забытьи, — за всех ответил Бестужев.

Этот хитрый лис, поняв, куда дует ветер, уже присылал ко мне в Москву своего весьма смышленого помощника, пусть тот и прикидывался простачком. Мне дали недвусмысленно понять, что готовы к сотрудничеству. Может быть, именно поэтому канцлер и был первым, кто правильно среагировал на мое появление.