Однако шутка канцлеру, что называется, «не зашла». Прозвучало практическое обвинение Апраксина, а не каламбур.

— Граф, я бы хотел, чтобы не возникало путаницы и не было сложностей в понимании источника державной власти. Думаю, следует пойти по проторённой дороге моего славного предка Петра Великого, когда он был соправителем со своим братом Иоанном.

— Но назвать Вас «Величеством» при жизни Елизаветы Петровны будет сложной задачей, — ответил канцлер, немного подумал и продолжил: — Впрочем, уверен это возможно, до полного выздоровления государыни.

«Вот-вот, а полного этого выздоровления и не будет», — подумал я.

После обсуждения менее значимых тем канцлер ушел. Уверен, что Бестужев еще продолжит свою игру. Расслабляться нельзя.

Я становился все большим реалистом и понимал, что свято место пусто не бывает. На смену одному интригану придет иной, но не сразу, и будет время для нормальной работы. Тот же Трубецкой может освоиться при дворе и пробовать пропихивать свою повестку. Вместе с тем, я помню про роль старика в деле с Екатериной и буду ждать только момента, чтобы убрать с политической доски и Бестужева.

Утро только начинается, а я измотан до невозможного. В дороге на Петербург не удалось нормально выспаться, сейчас же до полноценного сна далеко. И есть дела, откладывать которые просто невозможно. Разумовский… вот еще фигура, которую необходимо сыграть. Он тайный муж Елизаветы. На крайний, самый крайний, случай можно выдвигать Алексея Григорьевича в регенты при больной Елизавете. Обнародовать свидетельства венчания и оставить только один шаг до императорской короны. Может это и звучит в большей степени фантастически, однако если моя персона станет слишком неудобной для элиты и у них появится возможность, то почему бы и нет. История стерпела и более нелепые сюжеты. Меня можно банально убрать, а после смерти Елизаветы Разумовский продолжил бы свое регентство до совершеннолетия Павла. Так что Алексей Григорьевич мне представлялся бы еще более сложной проблемой, чем всезнайка Бестужев, если бы не характер самого Лешки Разума.

— Я готов принять Алексея Григорьевича Разумовского! — сказал я слуге.

— Ваше Высочество! — Разумовский обозначил поклон.

Подобострастия я не заметил, но без проявления определенной степени покорности не обошлось. Разумовский вел себя уважительно и не пытался фрондировать.

— Присаживайтесь, граф, — пригласил я жестом Разумовского.

— Спасибо, Ваше Высочество, — сказал Алексей Григорьевич и сел на стул, который еще не успел остыть от тепла тела Бестужева.

— Алексей Григорьевич, вот я о чем подумал, — я закатил глаза, как будто вот именно сейчас и придумываю нечто, должное стать афоризмом. — А все ли нужно знать потомкам о наших делах, помыслах, чувствах? Может некоторые вещи проще предать забвению, чем жить с грузом? Огонь многое стерпит, — завуалированно я намекнул на то, чтобы Лешка Разум спалил свидетельство о своем венчании, дабы проблем не возникло.

— Согласен с Вами, Ваше Высочество, когда человек уходит в лучший мир, с ним могут уйти и некоторые тайны, но не прежде, чем он предстанет перед Богом, — в той же манере ответил мне Разумовский.

Тайный муж Елизаветы согласился уничтожить свидетельства венчания, но лишь тогда, как преставится его жена [Разумовский спалил некие бумаги в присутствии сподвижников Екатерины после ее переворота, возможно и свидетельство о венчании].

— Хорошо, Алексей Григорьевич, — я постарался проявить дружелюбие и улыбнулся. — Очень рассчитываю на Вашу помощь и поддержку. Я думаю учредить постоянный Государственный Совет, в котором вижу и Вас.