Можно было допустить спасение, в этом месте достаточно часто ходили и рыбацкие суденышки и военные. Однако усиливающийся ветер и увеличивающиеся волны, казалось, не оставляют шансов. Но и просто сгинуть, не стараясь спастись, было нельзя.

Утонул один из монахов, обе служанки, как и офицер с двумя солдатами в итоге получились серьезные обморожения. Иные практически не пострадали: опытные моряки-поморы держаться на воде умели и все выжили без серьезных потрясений для себя. Выжила и Екатерина.

Тех, кого уже изрядно разбросало по, казалось, бескрайнему морю, подобрал фрегат «Учебный», на котором отрабатывали свои навыки гардемарины из Архангельска. Маршрут до Соловецких островов и обратно — штатный выход, еженедельный для пяти таких учебных кораблей. Навигатская школа в Архангельске увеличила набор в два раза, корабли строились практически без остановки, так что под списание или для учебных целей, к примеру, плавания в прибрежных водах, кораблей хватало.

И сейчас, когда Екатерина Алексеевна уже отходила от горячки, вызванной болезнью, спровоцированной долгим нахождением в воде, она хотела простить и отпустить того человека, действия которого стали причиной гибели людей. Екатерина просила… Нет, она поставила условие человеку, который чуть ее не убил, при том, что погибли иные люди. Убийца должен был передать послание тем, кто покушался на ее.

Екатерина Алексеевна, испугавшись за собственную жизнь, просила заказчиков преступления оставить ее в покое. Она готова со смирением принять свою участь, не нужно более пытаться ее убить. Еще больше хотела женщина если не стать вновь «Катэ», то быть рядом с мужем. Ну, коли не примет, то… нет, не в монастырь. Катерина рассчитывала выпросить у мужа разрешение уехать на Родину в Готторп или в Шлезвиг. Не хотела она говорить о том, что готова стать невестой Бога и самолично выбрать монастырь, но и этот вариант ею рассматривался.

Поступок со всепрощением, как думала Екатерина, должен удивить заказчика убийства, Петра Федоровича. Женщина не верила, она была убеждена, что ее муж может быть милостивым и умеет прощать. И то, что она простила, побудит простить и его.

Екатерина Алексеевна вспоминала те годы, когда между ней и Петром Федоровичем были теплые отношения. Она тогда не понимала, что это и есть настоящая, человеческая, дарованная Богом любовь. Но не страсть плоти, это иное, может и от Лукавого. Так ей говорили монахи, об этом были молитвы в монастырях и церквях, так начинала думать и сама Екатерина.

*………*………*

Петербург.

28 июля 1751 года.

— Степан Иванович, почему без моего ведома Вы принимаете подобные решения? — разъярялся я.

— Ваше Высочество, государь, но куда же ее? Прибежала бы девка в Петергоф, проблем было бы больше! — оправдывался Шешковский.

— И что это у нас за караулы, что пропустили бы девку? — спросил я с иронией.

Шешковский промолчал.

Может он и правильно сделал, что от моего имени поместил Иоанну, сбежавшую из отцовского дома, в Ораниенбауме. Пусть и были еще иные дома, где без боязни огласки можно было поселить любовницу наследника престола, соправителя Российской империи, но и тогда я так же мог рассвирепеть. Как мою голубу в какие-то квартиры? Мог такой реакции ждать глава Тайной канцелярии Степан Иванович Шешковский? Мог!

А я злился больше от непонимания ситуации. Не мог придумать удобоваримое решение касательно Иоанны. Она нравилась, пусть страсть несколько отошла на второй план, но красивее женщины я еще не встречал ни в той, ни в этой жизни. Я, мужчина, хотел быть с ней! Я, наследник и уже скоро император, создающий образ поборника морали и нравственности, не мог себе этого позволить!

Сдерживала и комбинация с Катериной, сдерживали условности моего статуса, когда уже не просто наследник, но еще не император.