Через минуту он снова появляется и на пороге прощается с пожилым, незнакомым мужчиной, который посылает мне рассеянный кивок и с очень задумчивым видом удаляется по коридору.

Подойдя к стульям, Руслан вешает на локоть мою куртку и кивает на дверь:

– Проходи.

Оставляю без внимания его “джентльменство” и направляюсь внутрь.

Что ж. Здесь просторно.

К рабочему столу примыкает стол для мини-совещаний. Человек на пять или шесть. На стене карта города, разбитая на районы, за огромными окнами все тот же вид, что и из коридора. Ничего вычурного или индивидуального, но я все равно задерживаю глаза на разных мелких деталях, вроде “доски почета”, которая заполнена наградами и достижениями, и я не сомневаюсь в том, чьи они.

В какой-то момент я перестала следить за его достижениями и сейчас, глядя на все эти знаки отличий, чувствую желание подойти и познакомиться с ними поближе. Желание познакомиться с его достижениями настолько живое и настоящее, что коробит меня. Каждая чертова награда из этой коллекции, мне вдруг интересна, будто она моя собственная. Это иллюзия и чертов мираж.

Отвернувшись, присаживаюсь на первый стул в ряду. Самый ближний к его столу. На его столе только раскрытый ноутбук и два телефона рядом.

– Нотариус уже едет, – слышу за своей спиной.

– Хорошо… – укладываю на соседний стул свою сумку.

Слышу шаги, и через секунду Руслан занимает большое кожаное кресло, в процессе снимая трубку рабочего телефона.

– Надя, сделай нам кофе, – просит, глядя на меня.

Ему идет это кресло. То, что он чувствует себя в нем раскованно не то открытие, которое могло бы меня удивить, я слишком хорошо знаю, как долго он к этому шел.

– Выглядишь официально, – положив трубку, он смотрит на белую блузку, в которую я одета.

Я не могу разгадать его настроения, в последнее время он делает все, что хочет, и сейчас тон его голоса совсем не официальный.

– Я была в нашем университете, – говорю ему. – Встречалась кое с кем в деканате, собирала информацию.

– Хочешь там работать? – спрашивает ровно.

– Хотела пару лет назад, – изучаю свой маникюр. – Но Миша тогда постоянно болел, и я поняла, что мне удобнее будет работать из дома. Мой поезд ушел. Я не стала подавать документы в аспирантуру.

Чернышов молчит, и я перевожу на него глаза.

Прижав к губам кулак, он смотрит на меня, и фамильная складка между его бровей становится чуть глубже, чем секунду назад.

– Если ты этого хочешь, все можно решить, – говорит из своего кресла.

Эта забота могла бы вывести меня из себя еще неделю назад, но сегодня выходить из себя я не намерена, но это не значит, что мне не больно.

Его не было рядом, когда он был нужен.

Кажется, он тоже это понял, иначе не смотрел бы на меня с этим напряжением в глазах.

– Я ни о чем не жалею, – сообщаю ему. – Я сделала тот выбор. Я не хотела, чтобы Миша кочевал между мной и моей матерью, тем более что у нее тоже не было на него времени.

Мы оба понимаем, кто этот “тоже”, и меня злит то, что любая тема наших разговоров, как гребаное минное поле, но он сам сунулся в него со своими благородными порывами.

– Ты никогда не просила моей помощи, – его голос звучит, как металл. – Ни одного раза. Ни в одном вопросе за эти три года.

– Мне не нужна твоя помощь, – заверяю его. – Ты опоздал на пять лет.

– На пять лет? – подается вперед. – Хочешь сказать, что пять лет назад ты просила меня о помощи? Я даже не знал, откуда в нашем доме берется еда.