Чарли взвыл от боли, когда его «порез», оказавшийся глубоким разрезом от плеча до локтя, полученным от сабли, дезинфицировали, подготавливая к наложению швов. Во время всей этой процедуры он громко и горько жаловался, перемежая недовольство руганью.

– Так и вижу, как через много лет внуки, сидя на моих коленях, будут спрашивать: «А что ты делал во время войны за независимость, дед?» «Был настоящим героем, – скажу им, – единственным вирджинцем в Пенсильванском полку, попав туда по случаю, потому что был пьян, когда вступал в армию». – «А был ли когда-нибудь ранен, дед?» – «Конечно, был, мои дорогие малыши. Не пробыл в армии и двух недель, как встретился фермер, недовольный моей попыткой одолжить у него из курятника несколько цыплят, вот и всадил мне в задницу целый заряд дроби. Но это не все, мои ласковые. Вашего старого героического деда послали убедить коннектикутских парней, что в армии не принято отправляться домой, даже если этого очень хочется, и в этой потасовке его умудрился порезать один из его офицеров. Этот сукин сын лейтенант, пытаясь стать солдатом и не зная, как это сделать, буквально воткнул свою проклятую саблю в меня!» Представляете, какое неизгладимое впечатление произведут на этих маленьких нахалов мои подвиги?

– Заткнись! – внезапно закричала на него Шошанна. – Всем известно, что ты слишком хорошо ругаешься и очень много болтаешь! Ты всегда говоришь, когда от тебя этого не ждут, и молчишь, когда следовало бы говорить!

Продолжая ругаться, она схватила Чарли за плечо, и Эли предостерег ее:

– Полегче, девочка, мне еще нужно сделать несколько стежков.

– Все равно, – вызывающе сказала Шошанна, но руку с плеча все же убрала. – Говорит слишком много, – никогда не встречала человека, который бы говорил так много и умудрялся сказать так мало.

Чарли посмотрел на нее глазами, затуманенными болью и выпитым ромом. По сигналу Эли Лайза снова поднесла стакан к его губам. Он отпил немного, но большая часть стекла по уголкам его рта.

– А что т-ты ж-ждешь от меня, Ш-Ш-Шанна? Что я люблю тебя? Разве не знаешь этого? Проклятая г-глупая девчонка, разве на чувствуешь этого? Конечно, Лайза… золотистая богиня… но она… друг… и Феба… о, наша Феба, маленькая красавица, н-но н-не для меня. Ты, т-только ты, с п-первого раза, как увидел тебя в этой… в этой с-самой комнате. Лила ром на мою задницу, – ничего особенного, сказала ты, то ругаясь на меня, то целуя. Единственная, кого я хочу, Шошанна, только… трудно, когда любишь кого-то… даешь ему… ей возможность причинить боль. Знаешь ли ты это, милая девочка?

Все вокруг как будто растаяло вдали, ее кузина… друзья… врачи… другие пациенты. Для Чарли и Шошанны не имело никакого значения, что они не одни. В эту минуту им было бы все равно, если бы все солдаты в Джоки-Холлоу слушали их.

– Знаю, – ответила Шошанна. – Пришла к пониманию этого нелегким путем. Ты научил меня этому, Чарльз Стюарт Гленденнинг.

– Если эт-то т-так, можешь называть меня Чарли.

– Да, любимый Чарли. – Шошанна встала на цыпочки, обняв его, но сделала это очень осторожно, боясь задеть его руку или плечо. – Не беспокойся о детях, Чарли, – прошептала она. – Скажу им, что их дедушка был настоящим героем и его дважды ранили в борьбе за свободу, один раз в руку, а другой раз в спину.

– И никаких фермеров?

– Никаких.

– И задницы тоже?

– Останется самой большой тайной в нашем браке, – пообещала Шошанна, и, улыбнувшись и вздохнув, Чарли тяжело навалился на нее и крепко заснул.