Хихиканье герра доктора перешло в громкий смех.

– Я больше верю в твою стойкость, нежели ты сам.

– Надеюсь на это, но… – Эли уныло пожал плечами и подошел к существу вопроса. – Вы составили какие-нибудь определенные планы на наше будущее, пока меня не было?

Доктор Браун вздохнул.

– Много планов, Эли. Остановился на Филадельфии, но…

– Мне тоже нравится Филадельфия, – нетерпеливо прервал его Эли.

– …но, – герр доктор продолжил спокойно, – боюсь, что человек предполагает, а Бог располагает.

– И чем Он располагает на этот раз? – тихо спросил Эли, неожиданно потеряв весь свой юмор.

– Под угрозой наши общие планы, но это определишь ты – мне важно знать твое мнение, как коллеги по профессии.

Они прошли в заднюю комнату, имевшую отдельный вход и используемую только для пациентов. Молодой доктор провел обследование кропотливо и тщательно, старый в это время насмешливо смотрел на своего протеже.

– Ну как, Эли? – потребовал он ответа.

Эли сглотнул от волнения несколько раз, лицо стало бледнее обычного.

– Запомни, – спокойно подбодрил его герр доктор, – ты должен говорить как врач и коллега, а не как друг.

Эли через годы услышал голос своего отца: «Если ты хочешь стать мужчиной, должен научиться не избегать правды».

Большим усилием воли он заставил себя собраться.

– Наверно, соглашусь, – сказал он, – с диагнозом, который вы себе, безусловно, поставили.

– Никогда не слышал, чтобы излечивались такие раковые опухоли, а ты? – спросил тихо доктор Браун.

– Нет, герр доктор. – Его голос был твердым, но слегка охрипшим.

– Поэтому тебе следует поехать в Филадельфию одному.

– Нет, герр доктор – останусь с вами на столько времени, сколько буду нужен вам.

– Не могу возражать против того, чего очень хочется. – Он улыбнулся Эли. – Это продлится недолго – год, возможно два.

В течение следующих двенадцати месяцев доктор Браун и его помощник работали вместе, что вошло в привычку еще в то время, когда Эли не уезжал в Эдинбург. Но болезнь прогрессировала, боли усилились, и доктор стал оставаться дома, принимая только тех пациентов, которые приходили к нему сами.

Но вскоре даже это стало ему не под силу – боль стала постоянной, и Эли заказал в Ньюпорте вино, ром, виски и все, что герр доктор мог пить, облегчая страдания.

Однажды вечером доктор Браун, совершенно трезвый, отказался от стакана, предложенного Эли, когда тот укладывал его в кровать.

– Подожди минутку, – попросил он. – Сначала хочу поговорить с тобой, пока голова ясная. Сядь возле меня, мой сын.

Тронутый этим редким нежным обращением, Эли поставил стул рядом с кроватью.

– Все время думаю, – обратился к нему герр доктор почти мечтательно, – о молитвах, которые ты читал каждое утро в течение одиннадцати месяцев после похорон твоего отца. Как они называются, забыл.

– Мы называем их поминальной молитвой, герр доктор.

– Да, правильно. – Он улыбнулся. – В то время, признаюсь, Эли, я восхищался твоей настойчивостью и преданностью, позже стал осмысливать это с другой стороны… с точки зрения твоего папы: как, должно быть, ему было приятно знать, что ты будешь почитать и вспоминать его, и не только в молитвах, но и зажигая свечу в годовщину смерти, которая горит целых двадцать четыре часа. Умереть не страшно, но умереть в забвении, не оплаканным… Эли, я не твой отец… у меня нет права…

Руки Эли сжали ладони герра доктора.