В его первоначальный план входило быстрее добраться до Филадельфии, но после недельного пребывания в Ньюпорте решение переменилось: он давно, наверно с того дня, как вместе с Азраилом прибыл в Новый Свет, не чувствовал себя так беспокойно, не имеющим корней человеком, и, поддавшись порыву, купил фургон и хорошую сильную лошадь, привязав Скотти позади фургона.

Почему бы не добраться до Филадельфии, путешествуя по стране? Останавливаясь только там, где понравится, занимаясь врачеванием тогда, когда захочется? Транспортируя библиотеку герра доктора самостоятельно?

Путешествие в фургоне после двенадцати лет оседлой жизни принесло ему спокойствие и утешение; особенно радовало то, что годы, проведенные за столом вдовы Вильямс, не испортили его, и ему не пришлось заново учиться разжигать костер и приготавливать пищу.

Он каждый раз громко смеялся, разглядывая свой фургон, оборудованный с учетом его пожеланий и соответствующей надписью. Он просил написать: «Доктор Эбен-Ашер», – продиктовав это маляру по буквам, но у того вышло: Доктор Эбенезер Аш.

Когда Эли увидел это, то хохотал до упаду и разрешил оставить неправильное написание, довольный, что хоть что-то улучшило его настроение.

ГЛАВА 25

В ноябре 1774 года, только что миновав деревянный указатель с надписью «Сентервилль, округ Орэндж», Эли услышал позади себя пронзительный крик, и на дорогу из кустов, растущих вдоль нее, опасно близко от фургона выскочила девочка.

– Ты с ума сошла, девочка? – крикнул он. – Что ты думаешь, бросаясь таким образом под лошадь?

– О, сэр, мистер Аш, доктор, если вы… Извините, – задыхаясь произнесла она, – но необходимо было остановить вас. Это чудо, что мне попался фургон с именем на нем. – Покачнувшись, девочка сделала реверанс. – Прошу прощения, сэр, меня зовут Энни Эндрюс, и вы очень нужны моей маме – у нее преждевременные роды, а акушерки нет дома. Эли протянул ей руку. – Прыгай сюда, малышка, и показывай, куда ехать.

Несколько минут спустя, повернув на узкую пыльную дорогу, Эли спросил:

– Сколько лет твоей маме, Энни? Она была озадачена.

– Точно не знаю, сэр, но… – Она начала считать на пальцах. – Помню, ей было семнадцать, когда она вышла замуж за папу, и на днях упомянула, что я родилась через девять месяцев после замужества, а мне будет четырнадцать в следующем январе. Значит, ей, – она немножко помолчала, заканчивая подсчеты в уме, – наверно, тридцать один, а может, тридцать два.

– А есть другие дети, кроме тебя?

– Другие дети… – Энни звонко рассмеялась. – Бог вас спаси, сэр доктор, кроме меня – еще семь, это только те, которые выжили: у мамы было два выкидыша, насколько я знаю, а Мэри умерла от воспаления, Томми – от кори. – Губы Эли поджались, и девочка спросила робко: – Я что-нибудь сказала не так, что вы рассердились, сэр?

– Нет, Энни, конечно, нет.

– Вы выглядели ужасно разозленным.

– Только из-за собственных мыслей, Энни.

Он не мог объяснить четырнадцатилетней девочке, что взбешен до крайности отвратительным обращением с человеческим существом – ее матерью. Женщина, которой не более тридцати двух, выносила одиннадцать – а может, и больше – детей за пятнадцать лет замужества.

Когда фургон подъехал к унылому серому каркасному дому, оттуда высыпали дети, одетые в одинаково бесцветную, не по росту сшитую из грубой шерстяной ткани одежду; у некоторых на ногах были незашнурованные стоптанные башмаки, но большинство обходилось без них.

Появился также мужчина, и Энни, спрыгнув с фургона, возбужденно рассказывала ему:

– Акушерки нет дома, па, и я нашла этого фургонного доктора – он согласился помочь.