Доносящийся из коридора стук каблуков дорогой мужской обуви по линолеуму заставляет меня сесть ровнее: я отлично знаю, кто сейчас войдет.

Резко отдернув занавеску, врывается Роберт, а за ним чуть менее стремительно появляется Джефф.

– Что за че е е ерт, – Роберт растягивает последнее слово, словно тут семнадцать слогов, и, обхватив мое лицо руками, всматривается в меня, – Ты хотя бы понимаешь, как мы перепугались?

– Прости, – я морщусь, впервые за все это время чувствуя, как задрожал подбородок. – У меня телефон выхватили из рук.

От паники моих родных шок ко мне возвращается, и я начинаю сильно дрожать. От наплыва эмоций в груди тесно и подступают слезы. Роберт наклоняется и целует меня щеку. Джефф подходит ближе и мягко кладет руку мне на колено.

Хотя мы не связаны кровными узами, дядю Роберта я знаю всю свою жизнь; он познакомился с младшим братом моей матери Джеффом спустя несколько лет после моего рождения.

Дядя Джефф спокойный типичный выходец со Среднего Запада. Сдержанный, рациональный и осмотрительный. Как вы, наверное, уже догадались, он работает в финансовой сфере. Роберт – наоборот: воплощение движения и звука. Родился в Гане и переехал сюда в свои восемнадцать, чтобы учиться в Кёртисовском институте музыки в Филадельфии. Джефф рассказывал, что к моменту окончания учебы у Роберта было десять предложений по работе, но он выбрал вакансию концертмейстера в симфоническом оркестре Де Мойна (и стал самым молодым среди всех), потому что они с ним влюбились друг в друга с первого взгляда в день, когда Роберт приехал в город на собеседование.

Когда мне исполнилось шестнадцать, мои дяди из Де Мойна переехали на Манхэттен. К тому моменту Роберт покинул ансамбль, чтобы стать дирижером симфонического оркестра. Переезд на Бродвей, даже в качестве музыкального руководителя, был для него большим шагом как в плане денег, так и в плане репутации, но еще сердце Роберта живет музыкальным театром, и – это, пожалуй, самое важное для них обоих – быть мужчиной, счастливо женатым на другом мужчине, гораздо проще именно в Нью Йорке, нежели в Айове. Здесь они процветали, а два года назад Роберт сел и сочинил вскоре ставшую самой популярной постановку на Бродвее – «Его одержимость».

Не испытывая желания жить вдалеке от них, я поступила в Колумбийский университет, чтобы получить степень магистра изящных искусств по писательскому мастерству, но дело застопорилось. Учась в Нью Йорке на магистра сразу после бакалавриата, я была словно бесталанная гуппи в океане маститых рыб. А не имея идей для по настоящему блестящего романа, как и способностей в журналистике, я оказалась практически безработной.

Устроив на работу в театр, Роберт меня фактически спас.

Официально моя должность называется архивист – правда, это работа странновата для двадцатипятилетней девушки с нулевым опытом на Бродвее, – а с учетом миллиона уже имеющихся фото с постановок, я отлично понимаю, что должность эта создана исключительно в качестве одолжения моему дяде. Раз или два в неделю я фотографирую декорации, костюмы и всякие интересные закулисные моменты для пресс агентств и чтобы использовать в соцсетях. А четыре раза в неделю по вечерам у главного входа продаю промо футболки «Его одержимость».

Но, к сожалению, я не могу себе представить, как теперь смогу держать огромную камеру одной рукой, от чего внутри поселяется чувство вины.

Я такая бесполезная…

Вытащив подушку из под головы, я несколько раз кричу в нее.

– Что случилось, Лютик? – спрашивает Роберт и убирает подушку в сторону.