|
— Ведь для нее я суровый и занудливый старый сухарь, всячески помыкающий ее возлюбленным». — Я очень сожалею о том, что пыталась вас обмануть. Я имею в виду… ну, эту кражу. — Да, с вашей стороны это был до крайности неразумный поступок, — кивнул я. — Женщине подобные выходки не к лицу. Гнев Малеверера вполне понятен. И все же ему не следовало обращаться с вами так грубо. — О, это сущая ерунда, — пробормотала она, потупив голову. — В моей жизни было и не такое, мастер Шардлейк. Мне пришлось самой пробивать себе дорогу. Хотя моя мать тоже служила при дворе. — Да, Барак мне рассказывал. — Она была швеей, шила ливреи для телохранителей королевы. Работала при Катерине Арагонской, потом при Анне Болейн. — Вот как? — Да. А семь лет назад, во время чумного поветрия, она умерла. — Мне очень жаль, — мягко откликнулся я. — Тогда многие лишились близких. В том числе и я. — Мне было тогда двенадцать лет. На всем белом свете некому было обо мне позаботиться, кроме бабушки. Но она была так стара и больна, что мне самой приходилось заботиться о ней. — Наверняка вам пришлось несладко. — Я никогда не знала, кто мой отец. Но думаю, он человек благородных кровей, — сказала Тамазин, и в глазах ее на мгновение вспыхнули гордые огоньки. — Моя мать говорила, что он занимал при дворе важный пост. — Вот как? — Да. Должно быть, он принадлежал к числу высокопоставленных придворных. «Скорее всего, он служил портным», — мысленно поправил я, с сожалением взглянув на Тамазин. Наверняка мать придумала сказку об отце благородных кровей, чтобы утешить дочь, подсластить горечь незаконнорожденности. — Вижу, сэр, слова мои не вызвали у вас особого доверия, — проницательно заметила девушка. — Но я верю, что отец мой был не из простых. И горжусь этим. Хотя, поверьте, мне пришлось вытерпеть немало оскорблений. Люди ведь очень жестоки. — Да, это так, — кивнул я. — И вы поступаете правильно, не обращая внимания на насмешки жестоких людей. «А как следует поступать, если жестокой насмешки тебя удостоил сам король?» — мысленно задал я вопрос самому себе. — Бабушка посоветовала мне воспользоваться тем, что чума унесла многих швей, и занять место матери, — продолжала Тамазин. — Я так и сделала, сэр. Пришла к управляющему двором и сказала, будто я искусная швея. Хотя, скажу вам честно, тогда я едва умела делать несколько стежков. — Как видно, вы всегда умели обводить людей вокруг пальца, — усмехнулся я. — К этому меня вынудила жизнь, сэр, — нахмурившись, проронила Тамазин. — Только обман недолго оставался обманом. Я работала день и ночь и вскоре действительно стала искусной швеей. Другие девушки, те, что работали вместе с матерью, учили меня в память о ней. Нам, беднякам, приходится всячески изворачиваться. Я должна была кормить себя и бабушку, а швеям неплохо платят. К тому же, работая при дворе, я ощущала себя в безопасности. — Я все понимаю. И не осуждаю вас. — Так что мне сызмальства пришлось научиться жить своим умом. — Как и Бараку. — Когда в тот день я увидела его в городе, меня, поверите ли, точно в сердце что-то кольнуло. Так он мне приглянулся, что и сказать нельзя. |
