|
— Если это повторится вновь и Бродерик не доедет до Лондона живым, я бы не хотел оказаться на вашем месте. Я полагал, что слова мои вызовут у тюремщика приступ ярости, но он лишь кивнул и растянул губы в улыбке. — Мне не в чем себя упрекнуть, мастер Шардлейк. Ошибиться может каждый. К тому же сейчас обстоятельства совсем иные. Хотите, я расскажу вам, как и почему умер тот арестант? — Рассказывайте, если считаете нужным. — Это случилось семь лет назад, — неторопливо начал Редвинтер. — Король тогда недавно женился на Анне Болейн. Так вот, в Лондон явился монах из какого-то монастыря в Хертфордшире и начал поносить короля на улицах. Он громогласно вещал, что за разрыв с Римом король будет проклят Богом. Разумеется, его схватили и доставили к архиепископу, однако он отказался назвать имена покровителей, которые предоставляли ему кров и пищу. Бывший ваш патрон, Кромвель, хотел отправить монаха в Тауэр и при помощи пыток сделать его разговорчивее. Но архиепископ решил оставить его в башне Лоллард. Он не сомневался, что тюремный холод остудит пыл еретика и развяжет ему язык. Монаха доверили моим попечениям, приказав обращаться с ним без всякого снисхождения и вытянуть из него как можно больше сведений. — И что же? — Старый еретик оказался на редкость упрямым и дерзким. Он обрушил на меня потоки брани, а когда я принес ему английский молитвенник, запустил им мне в голову. Вот я и решил привести его в чувство, применив старое испытанное средство. Взял и подвесил его за руки к потолку камеры, так, чтобы он мог касаться пола лишь кончиками пальцев. Говорят, шотландцы обычно подвешивают человека за большие пальцы рук, но мне такой способ не по нраву. Суставы слишком быстро рвутся, а я хотел, чтобы у брата Фредерика было время поразмыслить над своим поведением. Я бросил на тюремщика взгляд, исполненный отвращения, которое он, по всей вероятности, и хотел возбудить своим рассказом. — Старому монаху пришлось воздержаться от обличений, ибо человеку, натянутому как струна, весьма трудно дышать, не то что извергать брань. Откуда ж мне было знать, что у столь рьяного еретика окажется слабое сердце. Теперь-то я понимаю: мне следовало принять во внимание его комплекцию и багровый цвет лица. Он был излишне жирен и ужасно пыхтел, когда ему приходилось подниматься по лестнице. Каюсь, я не придал этому значения, и в результате моей оплошности монах унес с собой свои тайны. Провисев всего сутки, он умер. Должен признать, архиепископ был чрезвычайно недоволен. Он даже направил меня в Тауэр на обучение. И там опытные мастера объяснили мне, по каким признакам определять, пытки какой тяжести способен вынести тот или иной заключенный. — Кранмер направил вас на обучение к тауэрским палачам? — Да, он более не хотел терять важных арестантов из-за моей неопытности. Теперь, решая, какой способ воздействия применить, я всегда учитываю состояние заключенного. — И как только земля носит такого, как вы?! — бросил я. — О, мой горбатый друг, вам стало жаль монаха? На самом деле я оказал брату Фредерику бесценную услугу. Страдания, которые ему пришлось пережить, — ничто в сравнении с четвертованием или сожжением заживо, которые неминуемо его ожидали. Так что я проявил истинное милосердие. Я повернулся, не в силах более переносить общество этого выродка. — Я слышал, вы беседовали с Бродериком в мое отсутствие, — произнес он мне вслед. — Об английском престоле и о правах на него. И упомянули о возможной беременности королевы. Удивление заставило меня обернуться. — О, солдаты, стоящие в карауле, тоже имеют уши, и я приказал им передавать мне каждое ваше слово, — усмехнулся Редвинтер. |
