|
Дело в том, что я захотел рассказать ту же историю так, как она могла произойти, и я знал, что так все это могло случиться, когда писал «Мужчину из Розового салона» в тысяча девятьсот тридцатом году в Адроге. Сцена провокации фальшива; тот факт, что собеседник скрывает свою причастность к убийству до самого конца рассказа, фальшив и ничем не оправдан; язык «креольский» до карикатурности. Может быть, имелась некая потребность в фальши, которую и удовлетворил этот рассказ. Кроме того, рассказ подпитывал национальную гордость, убеждение в том, что мы – удальцы или таковыми были; может быть, он поэтому понравился. Я краснел, вычитывая гранки для переиздания, и попытался смягчить места, чересчур очевидно «креольские», или, что то же самое, чересчур фальшивые. Любопытно, что люди, которые восхищаются этим рассказом, называют его «Мужчина из Розового дома» и думают, будто я имел в виду президента Республики.
– А что насчет «Расследований»? – Я плохо помню, какие там рассказы, часто путаю «Расследования» и «Алеф», но, кажется, сборник неплохой. Рассказ «Алеф» мне нравится. Помню, моя семья тогда уехала в Монтевидео, я остался один в Буэнос-Айресе и, пока писал, смеялся: текст мне казался очень забавным. А потом был другой рассказ, под названием «В кругу развалин», и тут со мной произошло нечто такое, чего никогда не случалось. Единственный раз в жизни случилось так, что всю неделю, пока я писал этот рассказ (в моем случае это не медлительность, а быстрота), мною владела, влекла меня эта идея сновидца, который снится. То есть я кое-как справлялся со своими скромными обязанностями в библиотеке района Альмагро, встречался с друзьями, в пятницу поужинал с Хайде Ланг, ходил в кино, вел привычный образ жизни и в то же время чувствовал, что это все фальшивое, что единственным по-настоящему истинным является рассказ, который я воображаю и пишу, так что если мне и позволено употребить слово «вдохновение», то лишь относительно той недели, поскольку со мной никогда и ни по какому поводу не случалось ничего подобного. – Даже когда вы писали стихи? – Нет, со стихами все по-другому. Например, милонги сочинялись сами собой. Я ходил по коридорам Национальной библиотеки, бродил по улицам южных кварталов, которые так люблю, по кварталам севера и центра и вдруг чувствовал: что-то сейчас произойдет. Тогда я напрягал слух, старался не вмешиваться и потом понимал, что происходит милонга. Милонги сочинялись сами собой, я их, по сути, и не писал, разве что менял пару слов, не больше. Все это происходило из древних креольских глубин, какие есть во мне, и не стоило ни малейших усилий. В то же время я не могу обещать, что напишу книгу милонг, все зависит от того, повторятся ли эти моменты, эти посещения Святого Духа, пусть мои слова и отдают тщеславием и таковым являются. Зато, например, сонет – другое дело, хотя бы по причине рифм. Рифмы нужно выбирать, нужно иметь в виду, что слова, которые рифмуются, не вполне друг от друга отличны; я бы сказал, что бывают рифмы естественные и рифмы искусственные. Reflejo и espejo – естественные, потому что выражают близкую идею; turbio и suburbio – тоже. Зато не знаю, ищут ли друг друга в строке Лугонеса «В огромных дозах апофеоза» слова «доза» и «апофеоз». – Разумеется, нет. – И я так думаю: конечно, он это сочинил специально. Я хочу сказать, что шестистишия, вроде «Милонги о братьях», рождались сами собой, я находил нужные рифмы или они находили меня. Но текст, который мне нравится, хотя я не знаю, нравится ли он читателям, – «Конгресс»: этот текст я долгие годы носил в себе, не решаясь на попытку записать его, хотя все время обдумывал, пока наконец не сказал себе: «Ладно, я уже обрел свой голос, свой голос на письме. |
