– Но ваши рассказы и в переводе имеют успех, хотя читатели ни одного из этих мест не знают.

– Верно. Это означает, что люди легко заблуждаются или они великодушны.

– Или что можно обойтись без географических привязок, ведь порыв – в самой прозе или поэзии, а это постоянные величины.

– Помню, читая очень хороший рассказ Пейру под названием «Повторяющаяся ночь», я наткнулся на фразу, от которой слезы выступили у меня на глазах. Она гласила: «Эта деваха в цветастой юбке дожидалась меня на углу улицы Никарагуа». И подумал: какой я дурак, ведь улица Никарагуа что-то значит для меня, но вовсе не должна что-то значить для людей, живущих в другом районе.

– Из этого следует, что вы сентиментальны.

– Да, черт побери!

– Откуда эта потребность писать каждый день хотя бы по одной строке?

– Чтобы оправдать свое существование, а еще я боюсь, что если не продиктую что-то, оно забудется. Кроме того, по ночам я думаю: вот, я это написал, продвинул такую-то работу – и успокаиваюсь.

– Вы с детства предчувствовали, что станете писателем?

– Еще до того, как написал хотя бы одну строку. Но это немного связано с молчаливым семейным соглашением, ведь мой отец хотел стать писателем, но не смог. Он оставил несколько сонетов, роман, многие свои труды уничтожил. Поэтому негласно, а это самый действенный способ дать понять, подразумевалось, что я добьюсь того, в чем было отказано отцу. Я это знал еще ребенком.

– А если бы он был математиком?

– Математика меня интересует. Интересуют труды Бертрана Рассела и немецкого математика Георга Кантора, те, какие мне попались на глаза. Прочел с полным недоверием массу книг о четвертом измерении. Но не вижу себя математиком, поскольку у меня совершенно нет к этому способностей. Я понимаю, что шахматы – благородное занятие и они неизмеримо выше всех известных мне игр, но в то же время отношусь к самым посредственным шахматистам из всех существующих.

Борхесовские темы

– Когда, где и почему появляется тема лабиринта?

– Помню книгу о семи чудесах света с гравюрами по металлу, одна из которых изображала лабиринт на Крите. Сооружение, похожее на арену для боя быков, с очень узкими окнами, просто щелями. Ребенком я думал, что если хорошенько рассмотреть рисунок, с помощью лупы, можно увидеть Минотавра. Кроме того, лабиринт – очевидный символ растерянности, а растерянность, изумление, из которых, по Аристотелю, возникает метафизика, – самые обычные в моей жизни эмоции, как у Честертона, который сказал: «Все проходит, но всегда остается изумление, особенно изумление перед обыденным». Чтобы выразить эту растерянность, которая сопровождала меня всю жизнь, так что многие мои действия для меня самого необъяснимы, я выбрал символ лабиринта, вернее, лабиринт был навязан мне, поскольку сооружение, построенное для того, чтобы кто-то в нем заблудился, неизбежно становится символом растерянности. Я пробовал разные вариации на эту тему, которые приводили меня к Минотавру и к таким рассказам, как «Дом Астерия»; Астерий – одно из имен Минотавра. Потом, тема лабиринта очень заметна в рассказе «Смерть и буссоль», в разных стихотворениях из последних сборников; в том, который я собираюсь опубликовать, тоже есть короткое стихотворение о Минотавре.

– А зеркала?

– Зеркала связаны с тем, что у нас дома стоял большой трехстворчатый шкаф в гамбургском стиле. Такие шкафы красного дерева часто встречались тогда в креольских домах… Ложась спать, я видел свое тройное отражение в створках этого шкафа и боялся, что эти образы перестанут соответствовать мне и как ужасно будет увидеть себя другим в какой-то из створок.